Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Саске Учиха

      Солнце сегодня слишком навязчивое. Оно заливает двор дома Хокаге плотным, почти осязаемым золотом, высвечивает сухую траву и заставляет щуриться. Сижу на крыльце, чувствуя спиной прохладу дерева, и смотрю на них.       Напротив, прямо на траве, лежит девочка. Её белые волосы рассыпались по земле, как пролитое молоко. Тонкий рваный шрам пересекает лицо — уродливое напоминание о том, что даже в этом мире «благодати» где-то рядом всегда маячат клыки реальности.       Она ровно дышит, закрыв глаза и подставив изуродованную кожу теплу. Чуть поодаль в песочнице возится малышка, сосредоточенно перебирая яркие игрушки. Её смех — тихий, как звон колокольчика, — единственный звук, который не кажется мне здесь чужеродным. Это должно быть верхом безмятежности. Почти рай. Почти благодать.       Но у меня этот покой вызывает лишь глухое раздражение, смешанное с горечью, которую я привык смаковать в одиночестве.       Моё присутствие здесь, в доме юной Намикадзе, стало чем-то само собой разумеющимся, хотя я всё ещё чувствую себя непрошеным гостем. Тенью, которую пустили погреться у чужого очага. Моя жизнь изменилась, раскололась надвое, и я до сих пор не знаю, как собрать эти осколки воедино.       Я — Саске Учиха. Младший сын великой семьи. Мальчик, на которого никто не обращает внимания, если рядом нет его брата или отца.       Поначалу были опасения. Старейшины клана перешёптывались, Фугаку хмурился, обсуждая «политическую целесообразность» моего пребывания здесь. Они боялись, что мои действия — действия ребёнка, едва научившегося держать кунай, — могут как-то отразиться на репутации Учиха. Глупцы. Они переоценивали мою значимость тогда и продолжают делать это сейчас, только в обратном смысле.       Я оказался настолько ничтожной фигурой на их шахматной доске, что очень скоро всем стало на меня наплевать.       Я могу исчезнуть на три дня. Могу вернуться домой на рассвете, со сбитыми в кровь костяшками пальцев, грязью под ногтями и новыми ссадинами на коленях. И что я вижу? Ничего.       Отец проходит мимо, даже не замедляя шага. Его взгляд устремлён куда-то сквозь меня, в светлое будущее клана, где мне отведена роль декорации. Итачи... Итачи смотрит, но его глаза — два бездонных колодца, в которых отражается лишь его собственная жертвенность. Единственная, кто делает вид, что ей не всё равно — мама.       В те моменты, когда мы одни, она бросается ко мне, прижимает к себе, охает над каждой царапиной. Её руки пахнут домашним уютом и тревогой. Но стоит тени Фугаку или Итачи упасть на порог, как её забота испаряется. Она отстраняется. Её лицо становится маской покорности и холодного достоинства. Это лицемерие бьёт сильнее любого вражеского удара.       Для них я просто ребёнок, который «играет» в шиноби. Они думают, что я убегаю к Намиказе, потому что мне здесь весело.       Иногда мне хочется закричать им в лица. Спросить: «Неужели вы не видите? Неужели вам настолько безразлично, где я пропадаю?» Наш клан патрулирует эти улицы. Каждый мой шаг за пределами квартала зафиксирован десятком глаз с активированным шаринганом. Они знают, что я здесь. И они не спрашивают — почему.       Моё заготовленное на всякий случай оправдание кажется до смешного нелепым. Мол, нашёл старые фотографии, где она была запечатлена с женой Четвёртого. Сказал бы, что видел Наруто в больнице — это было правдой, я видел её мельком — и мне стало любопытно. Детская непосредственность. Желание найти друзей.       Но в этом не оказалось необходимости.       И я не могу находиться в квартале Учиха. Каждый камень там пропитан запахом крови, которую в этом мире ещё не пролили, но которую я уже чувствую на своих губах. Я помню. Я похоронил их всех в своей памяти давным-давно, и видеть их сейчас — живых, надменных, слепых — это пытка.       Смотрю на свои руки. Маленькие. Кожа гладкая, без шрамов, которые должны быть там.       В этом доме, доме Намиказе, всё иначе. Здесь нет этого удушающего ожидания катастрофы. Здесь есть только Наруто, Менма и тишина, которую никто не пытается заполнить ложью.       — Саске? — Голос белой девочки вырывает меня из мыслей. Она приоткрыла один глаз. — Ты опять злишься.       Не отвечаю. Перевожу взгляд на малышку, которая строит башню из кубиков. Башня шатается и с грохотом валится. Девочка смеётся и начинает заново.       — Тебе не кажется странным, что нас оставили в покое? — спрашиваю я, хотя знаю, что она не поймёт всей глубины моего вопроса.       Она садится, отряхивая траву с одежды. Шрам на солнце кажется розовым, почти светящимся.       — В покое оставляют только тех, от кого ничего не ждут. — Тихо говорит она. — Разве это не свобода?       Свобода. Какое ироничное слово для того, кто заперт в теле четырёхлетнего ребёнка.       К тому же мне совсем не понятно, что именно происходит в семье. Свою маму я помню как нежную, но волевую куноичи, которая держала семью в ежовых рукавицах. Никто не мог выйти из-за стола, пока не поест. И ей было совершенно не важно, что там за важное собрание или задание.       Здесь же она не то чтобы холодна и отстранена. Но, может, она просто мягче? И из-за этого кажется отстранённой? Или дело в том, что она не вмешивается во взаимоотношения между членами семьи?       Сложно всё это.       Иногда мне кажется, что я ненавижу их больше, чем Итачи, когда он вырезал наш клан.       — Свобода — это когда у тебя есть выбор. — Сжимаю кулаки. Маленькие, детские — костяшки белеют. — У меня его нет.       — Выбор есть всегда. — Она наклоняет голову набок. — Ты можешь уйти отсюда. Можешь вернуться в свой пахнущий пылью и сталью дом. Но ты сидишь здесь, на этом крыльце, уже третий час.       Молчу. Она права, и это злит ещё больше. Я сижу здесь, потому что здесь я — никто. Здесь я не «наследник», не «младший брат гения», не «разочарование отца». Я просто Саске. Мальчик, который сидит рядом.       Смотрю на горизонт, где небо начинает окрашиваться в нежно-персиковые тона. Скоро вечер. Скоро нужно будет возвращаться в квартал. Мне всё равно на мнение клана. Мне всё равно на их интриги. Я решил оставить это до определённого момента. Пусть думают, что я слаб. Пусть думают, что я просто капризный ребёнок, сбежавший к друзьям.       Такая же ситуация и у Наруто. Даже если АНБУ не могут сообщить о том, что здесь происходит... Никто из старших членов семьи не появлялся дома. Иначе уже давно бы посыпались вопросы.       Это удручает. Всё-таки Наруто прекрасно помнит своего отца. Его беспокойство и забота о ней. Как они встретились во внутреннем мире. Конечно, Наруто уже приняла решение не думать о семье и обо всём, что с ней связано, до поры до времени. Но это наверняка сильно её ранит.       С другой стороны, можно сосредоточиться на более насущных делах.       За этот год проведена огромная работа. Восстановление хронологии воспоминаний и знаний. С одной стороны, звучит просто. Но по сути воспоминания перемешались в соответствии с возрастом. Получалось, что в одной дате происходило три события. Это вызывало дикие каламбуры и путаницу.       За этот год мы проделали работу. Мы восстанавливали хронологию. Звучит просто. На деле же это напоминало попытку распутать клубок колючей проволоки, пропитанной кровью. Мои собственные воспоминания, память этого тела и тот огромный, тяжёлый пласт жизни, в котором мы были магами, где десятилетия текли иначе, слились в невыносимый калейдоскоп.       Бывали дни, когда я просыпался и не понимал, какой сейчас год. В одной дате — три жизни. Три разных пути. Три разных поражения и три разных триумфа. Это порождало в сознании дикие каламбуры.       Благо чакрой и маной мы особо пользоваться не могли из-за физического состояния. Но если бы я продолжал оставаться в квартале, кто знает, через сколько бы меня отправили к Яманака и чем бы это закончилось.       Но чем чётче мы выстраивали структуру «понятий», тем проще нам становилось управлять маной. И тем отчётливее менялся ландшафт нашего внутреннего мира. Раньше там была бескрайняя иссушающая пустыня. Но сейчас пески начали отступать.       Появились оазисы. Один — аквамариново-чистый, с бьющим из глубин светом, — это Наруто. Другой — глубокий, пронзительно-синий, спокойный, как гладь горного озера, — это я. Между нами — призрачная, но ощутимая связь. Песок, который раньше был тюрьмой, теперь осёл, открыв доступ к первозданной силе. В этом оазисе можно искупаться, смыть с души нагар прошлых битв. Он не причиняет вреда. Напротив, вокруг зазеленела трава — признаки жизни там, где была лишь пустота.       Но пустыня не ушла. Она напоминает, что мы здесь чужие. Мы в гостях у самих себя.       — Ты ведь думаешь о Яманаке. — Произносит она, наконец переводя на меня взгляд. Глаза холодны и расчётливы, как у опытного стратега.       — Если кто-то из них попытается проникнуть в наши мысли... — замолкаю, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Поймают одного — неизбежно наткнутся на другого. Этот риск мы не можем себе позволить. Слияние сознаний — наше преимущество сейчас, но в то же время наша главная уязвимость.       Это странная и пугающая близость.       В мире шиноби разум — это крепость, доступ в которую закрыт для всех. Конечно, такое мы не выбирали, но делать с этим что-то надо. Хотя... У нас же есть биджу.       Отвожу взгляд. Физическое тело ребёнка слабо. В этом мире нет чакры, нет того запаса сил, к которому привык мой дух. Мы начали с малого — с зарядки. С боли в мышцах, с тяжёлого дыхания, с того унизительного чувства, когда разум готов сотворить разрушительное заклинание, а тело не может даже удержать тяжёлый меч. Руки короткие, пальцы слабые — каждое движение требует вдвое больше усилий, чем должно.       Биджу... они изрядно помогают с этим настолько, насколько это вообще возможно. Поскольку их резерв больше, их задачей стало усилить нашу СЦЧ. Это болезненно и неприятно, но придётся терпеть.       Но даже так — выход нашёлся. Ведь совсем не пользоваться имеющейся силой — то же самое, что засыпать песком озеро, которое сам долго выкапывал. Так что фуин-дзюцу в сочетании с магическими рунами вполне помогли с адаптацией. Ну и умение чётко вырисовывать руны и печати ещё никому не мешало.       В итоге к концу года упорных тренировок мы сносно можем использовать бытовые заклинания, телекинез, простейшую магию исцеления... начальная некромантия. Наруто научилась делать скелетов. Фамильяры. Возможно, кто-то из жизни Суней, с кем она заключала контракт.       Удивительно, что они до сих пор в силе.       Скелеты взяли на себя работу по дому и пригляд за малышкой. А что? Скелеты так интересно трещат челюстями. А как она их разбивала! О-о-о! Ей нравился процесс восстановления скелетов. Те были не против. Ещё бы.       Из дома после того инцидента мы выбираемся редко. Делать там особо нечего. Через месяц маленькой Менме должно исполниться два годика, нам же по пять. Никто из старших родственников поздравлять не торопится, потому празднуем в тихом семейном кругу.       Наруто испекла торт, сделала праздничный ужин и подарила мне кулон в виде шарингана. В долгу не остался — сделал серёжки-«слезинки». Проба артефакта. Оба кулона имитируют иллюзию очага чакры. Больше возни оказалось с огранкой, чтобы сила не выходила и работала как надо.       На будущее. Через пару лет нам предстоит поступать в Академию. Пусть с чакрой у них действительно дела стали обстоять лучше... Но силы хватит только на полудохлого клона, и этому мы будем учиться ещё не скоро. Только... Нужна ли нам эта Академия?