5. Кровавая жатва...
10 июля 2023 г., 02:29
Наруто Узумаки
В вечернем воздухе Конохи всё ещё витает густое, медовое тепло уходящего дня. Пальцы слегка подрагивают от тяжести пакета — сладостей и всякой ерунды, которые должны стать венцом нашего маленького побега из дома. В другой руке бережно придерживаю Менму. Малышка тихо сопит, уткнувшись мне в плечо, её алые волосы щекочут шею. Это был идеальный день. Даже слишком. Вышли из дома ещё в два часа. Саске, вечно хмурый и сосредоточенный, на этот раз решил проявить хозяйственность — взялся чинить расшатавшиеся дверные ручки и ту злосчастную тумбочку, о которую вечно ударялась мизинцем. Поцеловала его на прощание, ощутив на губах привычную прохладу, и мы с Менмой ушли прогуляться по ближайшим магазинам. И задержались. Сначала пошли в парк, где воздух звенел от детского смеха. Покачались на качелях — и внутри проснулось давно забытое чувство беззаботности. Съехали с горки — притворно вскрикивала, а Менма заливалась звонким смехом. Даже пытались построить замок из песка, но архитекторы из нас никудышные. Глядя на груду бесформенных комьев, лишь улыбнулась. Не ждала подвоха. Мы уже не раз так выходили. Жители деревни либо обходили нас стороной, либо старательно делали вид, что нас не существует. Дети Хокаге? Мало кто мог узнать в нас их, ведь мы почти не появлялись на людях. А если и узнавали, то взгляд АНБУ, невидимых, но следующих за нами по крышам, обычно остужал любой пыл. Но, кажется, не сегодня. — Смотрите-ка, кто тут у нас бродит? — Голос, раздавшийся из тени подворотни, заставляет похолодеть. Предчувствие, отточенное годами боли и сражений, взвыло внутри, как раненый зверь. — Чёрт бы их побрал... — выругиваюсь про себя, проклиная собственную беспечность. — Саске! Продолжаю идти, крепче прижимая сестру к груди, решив не обращать внимания на окрик. Глупая, наивная надежда, что, если пройду мимо, мир останется прежним. Моя ошибка. Никогда нельзя поворачиваться спиной к врагу. Но именно эта ошибка в следующее мгновение спасла Менму от прямого удара. — Сбежать решила, шавка?! — Рёв мужчины захлебнулся в воздухе, когда почувствовала удар. Удар страшен. Успеваю сгруппироваться, закрыв собой маленькое тело сестры и приняв всю инерцию на себя. Хруст рёбер отзывается во рту металлическим привкусом. Рука мгновенно онемела. Если бы не то, что буквально пару дней назад мы с Саске смогли немного «подлатать» мой повреждённый очаг, нас бы размазало прямо тут. Ублюдки. Немного погодя догоняет ослепляющая боль — белая, пульсирующая в висках. Но сейчас она единственный ориентир. Благословением небес, напоминающим, что всё ещё жива. Мир качнулся. Чувствую, как связь с Саске обрывается, словно кто-то поставил вокруг меня заглушку. Удар головой о каменные плиты выключил восприятие. Теряю ориентацию и сползаю по стене. Рядом зашлась в крике Менма. Её плач режет уши сильнее, чем треск собственных костей. Что им нужно? Мы просто шли домой. Никого не трогали. Коноха, моя родная деревня, снова скалила зубы на тех, кто был слаб. Старые обиды? Ошибка опознания? Или кто-то просто решил сорвать злобу на детях «того самого» Хокаге? Второй удар приходится в рёбра с другой стороны. Не могу защищаться. Моё тело — клетка, слабая и хрупкая. Применить силу шиноби? Чакра заблокирована. Всё, что могу — это стать живым щитом. Они отошли? Переговариваются о чём-то гадком, липком. Ловлю фокус зрения. Глубокий вдох отзывается агонией в груди. Не в первый раз приходится отстаивать свою жизнь в грязном переулке. Но раньше была одна. Раньше у меня была сила. Она выскользнула из моих рук. Менма. Это секундная потеря концентрации. Шиноби не ушли — мои попытки защититься лишь раззадоривают их. Мгновение — и её крик удалился. Вскидываю голову, чувствуя, как по лицу течёт что-то тёплое и липкое. Страх, настоящий, первобытный, заполнил лёгкие вместо воздуха. Никогда в жизни так не проклинала этот мир. Ни на полях великих войн, ни в застенках, ни в моментах предательства. Сердце рухнуло в бездну. Эти уроды смеялись. Один из них держал Менму за ворот одёжки, словно она тряпичная кукла, и потряхивает её. Мысли мечутся, как крысы в клетке. Рывок... попытка забрать... Но кто я в этом теле? Хрупкая девочка против обученных убийц. Они прыгают вверх, используя чакру, собираясь уйти с добычей по крышам. И тогда внутри что-то лопается. Это не чакра. Мана — чужеродная, холодная, древняя энергия, которая хоть и есть в этом теле, но до этого момента ей почти не пользовалась, не зная наверняка, как далеко могу зайти. Напитываю ею мышцы, кости, забыв о боли, забыв о последствиях. Ноги пружинисто отталкивают землю, и взлетаю следом. Детские ноги, короткие — но сейчас им плевать на физику. Сознание начало звереть. Запах их пота, их дешёвого алкоголя, их страха, который они ещё не осознали, стал единственным ориентиром. Она — сестра! Она — моя кровь! Как они смеют касаться её своими грязными руками?! Опешив от скорости, мужчина разжимает пальцы. Менма начинает падать. Сердце обрывается во второй раз за вечер. Новая волна маны, судорожная, болезненная, проходит сквозь тело. Перехватываю сестру у самой земли, прижимая её к себе так крепко, что, кажется, мы стали одним целым. Это последняя капля. Чаша весов перевернулась. Опускаю Менму на землю и быстрым движением пальца очерчиваю вокруг неё круг. Тонкая полоса на камне тут же выбрасывает клубы тёмного тумана. Защитный барьер, питающийся моей яростью. А затем окончательно теряю контроль. Бросаюсь на них. Плевать на вопросы, которые зададут АНБУ. Плевать на казематы клана Яманака, где меня будут выворачивать наизнанку. Плевать на законы и мораль. Они перешли черту первыми. Мои атаки не детские — они смертоносные. Глаза распахнуты так широко, что веки начинают болеть; не моргаю, чтобы не упустить ни единого микродвижения врага. Те, кто секунду назад глумились над «ничтожной девчонкой», сами стали добычей. Хмель вылетел из них вместе с первым осознанием того, что перед ними не ребёнок. Перед ними сама Смерть, надевшая маску золотистых волос. Уклоняюсь от их кунаев так легко, словно в теле вовсе нет позвоночника. Теку между их ударами, как ртуть, быстрая и ядовитая. Но один из них, самый быстрый, успел достать. Короткий ледяной росчерк стали по лицу. Не чувствую боли. Только тепло крови, заливающей левый глаз. Шрам. Тонкий разрез, перечеркнувший глаз и уходящий на щеку. Но всё равно. В голове шумит. Рассудок мутнеет, затягиваемый вязкой, сладкой тьмой маны. Враги падают один за другим — сломанные, уничтоженные, не успевшие даже вскрикнуть. Мир вокруг становится багровым. Стою посреди переулка, тяжело дыша. Пакет со сладостями лежит в стороне, разорванный. Разноцветные леденцы рассыпались по грязным плитам, перемешиваясь с кровью тех, кто решил, что мы — лёгкая добыча. Менма за барьером больше не плачет. Она смотрит на меня огромными глазами, в которых отражается то, чего никогда не хотела бы ей показывать. Касаюсь своего лица. Пальцы натыкаются на рваную рану. Глаз видит лишь туманную пелену. Знаю, что этот след останется со мной навсегда. Напоминание о том, что в Конохе нет безопасных мест. Напоминание о том, кем являюсь на самом деле. — Госпожа Наруто? — Резко оборачиваюсь в сторону окликнувшего, заставив напрячься как перед нападением. Но передо мной стоит АНБУ, а контроль перехватывает неожиданно вернувшийся Курама.Учиха Саске
Внутри натянутая струна не просто лопается — она взрывается, хлеща по нервам раскалённым свинцом. Пустота. Глухая, мёртвая тишина там, где ещё секунду назад пульсировало тепло её присутствия. Мататаби в подсознании издаёт рык, её синее пламя коптит, превращаясь в удушливый чёрный дым. Она скребёт когтями по стенкам разума, и чувствую, как собственное здравомыслие начинает трещать по швам. Мы оба теряем контроль. Связь с Наруто оборвалась так резко, будто мир просто перестал существовать. — Курама! — хриплю, хватаясь за голову. — Говори со мной! Что произошло?! Я... я не... — Голос Лиса в голове звучит не так, как обычно. В нём нет высокомерия или ленивой скуки. В нём — первобытный, ледяной ужас. Он запинается, его слова путаются, образы, которые он пытается передать через остатки нашего общего канала, приходят вспышками, размытыми и кровавыми. — Всё произошло слишком быстро... — рычит Курама, и слышу его тяжёлое дыхание. — Она... она сорвалась. Саске, это не печать. Это не я. Это она. Больше не могу ждать. Тело начинает действовать раньше, чем успеваю осознать приказ мозга. — АНБУ! — кричу в пустоту двора. Передо мной тут же материализуется фигура в серой форме и маске. Один из тех, кто должен присматривать за ними, но, очевидно, провалил свою задачу. — Живо найди Наруто и Менму! — Голос срывается на рык. — Они должны быть где-то неподалёку. Если с головы ребёнка упадёт хоть волосок, лично вырву тебе позвоночник. Живо! — Есть! — коротко бросает исполнитель и исчезает в вихре листьев. Остаюсь один в пустом доме, который внезапно стал казаться склепом. Воздух стал густым, как смола. Ничего хорошего ждать не приходится. Ситуаций, при которых связь джинчуурики и их резонанс могли бы так схлопнуться, можно пересчитать по пальцам одной руки. И все они называются «на грани жизни и смерти». — Какого чёрта с ней не пошёл никто из охраны?! — С размаху бью кулаком в стену, и камень трещит, покрываясь сеткой трещин. — Чем они там занимаются?! Идиоты! Мечусь по комнате, сердце колотится в груди, как пойманная птица. На секунду замираю, вдыхая холодный воздух, и бросаюсь в кладовую. Аптечка. Нужно подготовить всё: бинты, кровоостанавливающие и регенерирующие мази, чакропроводящие иглы. Руки дрожат, но заставляю их работать. Даже если это просто сильное истощение... даже если... Нащупал... нащупал связь... — Голос Курамы внезапно становится чётче, но в нём слышится обречённая тяжесть. — Саске... Всё очень плохо. Смотри моими глазами. Мир перед глазами на мгновение меркнет, и погружаюсь в чужое видение. От того, что вижу, замирает сердце. Видел войны. Видел горы трупов и реки крови. Но такого... Центр пустынной улицы. Вокруг — неестественная тишина, нарушаемая лишь шипением испаряющейся крови. Менма, шестимесячная малышка, лежит в центре идеально ровного круга. Спит. Её личико спокойно, как будто она дома, в колыбели, но от неё, словно туман, расходятся призрачные белесые «хвосты» — какая-то защитная техника, о которой никогда не слышал. Один глаз заливает красным. Кровь. Руки складываются в привычную печать клонирования. И теперь могу смотреть на всё происходящее как бы со стороны, деля тело клона с Курамой. Наруто. Моя Наруто. Она стоит на коленях, полностью, с ног до головы залитая багровым. Это не её кровь. В обеих руках она сжимает... части тела. Даже не сразу понимаю, что это ошмётки шиноби — судя по остаткам протектора, каких-то наёмников или отступников. Она держит их так, словно это трофеи или мусор, который она забыла выбросить. Её глаза пусты. В них нет ни радужки, ни зрачка — только колышущееся марево первобытной ярости. Чувствую через Кураму присутствие того самого АНБУ, которого послал. Он замер в нескольких десятках шагов, притаившись за деревом. Он боится. На подходе к дому, в вечерних сумерках, он просто не решается подойти ближе. От Наруто исходит такая жажда крови, что воздух кажется физически тяжёлым, колючим. Если бы кто-то сейчас сказал мне, что демон полностью вырвался на волю, поверил бы. Но Курама здесь, в голове, он подавлен. Значит, это не Лис. Это мать, защищающая своего ребёнка. — Госпожа Наруто... — Слышу, как АНБУ сглатывает, приземляясь на приличном расстоянии. Вижу, как тело Наруто дёргается. Она медленно поворачивает голову в сторону звука, и её движения ломаные, жуткие. Она собирается убить и его. Она не узнаёт своих. Она сейчас — чистый инстинкт уничтожения. — Нет! — кричу, хотя голос не может достичь переулка. Курама действует быстрее. Чувствую, как его чакра мощным потоком вливается в её каналы, перехватывая контроль над мышцами. Он начинает латать её раны на ходу, буквально заставляя её сердце биться в нормальном ритме, усыпляя её перевозбуждённую нервную систему. Сил Наруто хватает лишь на то, чтобы её сознание окончательно погасло. Как только она обмякает в руках подоспевшего АНБУ, барьер вокруг Менмы мгновенно исчезает. Курама, управляя её телом из последних сил, лишь указывает пальцем в сторону растерзанных тел. Щелчок. Чувствую, как из резерва выплёскивается «мана», и чёрное пламя, похожее на Аматэрасу, охватывает место боя. Через несколько секунд от тел и улик не остаётся ничего. Даже пепла. Только немного обожжённых плиток.***
Они идут к дому. Стою на крыльце, не в силах сдвинуться с места. Вечерние сумерки сгущаются, скрывая детали, но не нужно зрение, чтобы чувствовать их приближение. АНБУ, который должен идти позади, прикрывая тыл, наоборот, ускоряется, подгоняемый невидимой, давящей силой, исходящей от тела джинчуурики. Курама управляет её телом, как марионеткой, и чувствую его страх. Кюби боится собственного носителя. Он чувствует, что если этот человек — АНБУ или даже я — сейчас сделает что-то не так, если он спровоцирует ту тьму, что поднялась в Наруто, он не сможет её остановить. Никто не сможет. Когда они наконец входят в свет садового фонаря, невольно отступаю на шаг. На Наруто страшно смотреть. Её одежда превратилась в пропитанное кровью тряпьё. Лицо — маска из запёкшейся грязи и алого. Менма прижата к её груди, АНБУ осторожно забирает ребёнка, и вижу, как руки Наруто — ведомые Курамой — неохотно разжимаются. Бросаюсь к ней, подхватываю её обмякшее тело. — Только посмей кому-то об этом рассказать... — рычу на АНБУ, который вздрагивает и спешно кивает, не желая попадать под раздачу. — Исчезни. И он исчезает, забрав плачущую Менму в дом. Укладываю Наруто прямо здесь, на прихожей дома. Пальцы лихорадочно рвут остатки её кофты. Жду ужасных ран, жду дыр в животе или перебитых костей, но когда ткань поддаётся, вскрикиваю от ужаса и облегчения одновременно. Раны есть. Глубокие порезы, ожоги, следы от кунаев. Но они затягиваются прямо на глазах. Не только за счёт Курамы. Какая-то иная, древняя магия, дремавшая в её крови, латает её плоть. Это выглядит неестественно. Это не приносит радости — это внушает трепет. Всё не так плохо. Она восстановится. — Голос Курамы в голове звучит глухо. — Но Саске... она их не просто убила. Она их стёрла. Прижимаю её голову к своей груди, игнорируя кровь, которая пачкает чистую одежду. Её дыхание прерывистое, тяжёлое. Она — мой единственный лучик света в этом проклятом, тёмном мире. Всё это время думал, что защищаю её. Но сегодня тьма внутри неё вышла на свет, чтобы защитить то, что ей дорого. Чувствую, как Мататаби внутри успокаивается, сворачиваясь клубком и пряча морду в хвостах. Биджу единодушны со мной в одном чувстве: в ледяной, абсолютной решимости. Осторожно провожу ладонью по её лицу, стирая кровавое пятно со щеки. Наруто не должна была так страдать. Она не должна была становиться мясником из-за чьей-то промашки. Нет, терять её не готов. И никогда не буду. Если этот мир заставит её снова пройти через такое, если она когда-нибудь не вернётся из этого безмолвия... Смотрю на её спящее, измученное лицо и клянусь самому себе. Если она умрёт, или если её свет окончательно погаснет в этой крови — не буду искать виноватых. Просто утоплю весь этот мир в крови, пока не останется ничего, кроме тишины. И биджу внутри согласны с каждым моим словом. Их ярость — это моя ярость. Её боль — это наш общий приговор этой реальности. — Спи, любовь моя, — шепчу, поднимая её на руки. — Я здесь. Больше никто не прикоснётся к тебе. Но в глубине души знаю: то, что сегодня проснулось в Наруто, уже никогда не уснёт окончательно. И мне придётся стать ещё более грозным чудовищем, чтобы охранять её покой.АНБУ
Дождь за окном не просто льёт — он барабанит по оконным стёклам резиденции Намиказе, и этот ритмичный стук вторит пульсации в моих висках. Эта ночь — проклятие. Это пустая, леденящая душу вечность, которую прокляли все кто связан с домом Хокаге. Я поправляю фарфоровую маску на лице. Мы следим за этой парой уже несколько месяцев. Мы — элита, невидимые клинки скрытой деревни, те, кто все видит, но ничего не говорит. Но это уловка, порождённая чем-то гораздо более мрачным, чем приказ о выполнении миссии. Я смотрю на пергамент, лежащий на низком столике в углу комнаты. У меня дрожат руки, когда я даже думаю о чернилах. Час назад я пытался написать правду. «Цвет волос субъекта изменился с золотистого на белоснежный. Субъект продемонстрировал локальную физическую силу, превосходящую ожидания на уровне Каге.» В тот момент, когда мысль оформилась в намерение написать, мои кости не просто заныли — мне показалось, что их сжимают в невидимых тисках. Мигрень, острая и колючая, как кунай, пронзила мой череп от виска до виска. Перед глазами все расплылось в красной дымке. Итак, я написал то, что мне было разрешено написать. «Без изменений. Необычной активности не наблюдается. Периметр под контролем». Стандартные, пустые, бесполезные фразы. Это единственное, что нам позволяет сообщать «приказ». Все началось в тот первый день. В тот ничем не примечательный день, когда юный Учиха вошёл в этот дом не как гость, а как хозяин. Он что-то сделал. Я не видел печати. Я не почувствовал всплеска чакры. Но с того момента поводок натянулся. Мы — марионетки, которые считают себя кукловодами. Любая попытка обсудить аномалии с нашим начальством, любое желание сообщить об ужасающей эволюции этих «детей» приводят к таким мучительным физическим страданиям, что граничат с параличом. Я вздыхаю, звук приглушается маской, и тру глаза. Мы вляпались по уши. «Вляпались» — это ещё мягко сказано. Я смотрю на кровать в центре комнаты. В воздухе пахнет железом и озоном. Я кое-что знаю о ней… Дочь Хокаге, которая получила повреждения во время перезапечатывания Лиса. Из-за этого она стала калекой. Ее называли «бесполезной». Шептались о дочери Хокаге, девочке с солнцем в волосах, которая даже просто на улицу выйти не могла и почти всё время проводила в специальной комнате. По пальцам пересчитать можно тех, кто видел её. Конечно в тот же день, когда на нас накинули поводок, стало ясно, что что-то пошло не так. Мы упустили из вида вражеских шиноби? И сегодня я видел, как эта «беспомощная» девочка стоит среди разодранных тел троих мужчин. Это были не дилетанты. Я приметил парочку голов… Ниндзя-отступники, как минимум ранга чунин, опытные убийцы. Зачем они пристали к девочке? Она же была под хёнге, никто не мог её узнать… Просто ради веселья? Вполне возможно, только узнать уже не получится. Да и если кто-то узнает, тут не только расжалованием пахнет… Допрос у Яманак и последующая казнь… Это не просто служебный проступок, это нарушение безопасности, которое угрожает деревне. Я медленно встаю. Суставы протестуют. Моя напарница не шевелится, она застыла в углу, словно статуя, не сводя глаз с двери. Она ждет, когда проснется малышка Менма. Кто-то должен взять на себя роль сиделки. Кто-то должен кормить ее, смывать с воздуха стойкий запах меди и делать вид, что мир не переворачивается с ног на голову. Наруто — нет, кем бы она ни стала — проспит ещё долго. А Саске… он, скорее всего, проснется к вечеру. Этот мальчик пугает меня больше, чем вся эта бойня. Когда я попытался вмешаться и увидел, что девушка кашляет кровавой пеной из-за проколотого лёгкого… Я потянулся к ней, намереваясь перенести ее в больницу, к специалистам, которые могут вылечить сломанные ребра и внутренние кровотечения. — Не. Двигайся. — Голос был холодным. Это не детский голос. Это голос древней зимы. Саске стоит над ней в испачканной одежде, его взгляд мрачный и пронизывающий, и кажется, что он вот-вот поглотит весь свет в комнате. Это чувство призрачного лезвия у своего горла. Жажда убийства настолько сильная, что ослабила мою решимость. — С ней все будет в порядке. — сказал он, не сводя с меня глаз. — Если ты ее заберешь, ты умрешь. Если ты об этом заговоришь, ты умрешь. Оставайся. Наблюдай. Выполняй свою работу, тень. Я остался. Я смотрел. Я смотрел, как тело девушки начало срастаться с ужасающей, неестественной скоростью. Я направляюсь к лестнице, бесшумно ступая по деревянному полу. Мне нужно ещё раз их проверить. «Приказ» в моей голове пульсирует, как сердце: «Следи, защищай, прячь». Я приоткрываю дверь в спальню на втором этаже. В комнате полумрак, ее освещают лишь редкие вспышки молний за окном. Саске сидит на краю кровати. Он не спит. Он держит ее за руку, его большой палец рисует круги на ее костяшках. Он выглядит измождённым, его хрупкое тело сгорбилось, но он не похож на жертву. Он похож на защитника. Я подхожу ближе, моя рука зависает над кобурой, хотя я знаю, что не стану доставать оружие. Я наклоняюсь, чтобы потрогать лоб девушки. Кожа у нее прохладная. Жар спал. Кризис — по крайней мере, физический — миновал. Но когда я смотрю на нее, мое сердце бешено колотится. Изменения очевидны. Ее волосы, некогда ярко-золотистые, как у Четвертого Хокаге, стали стальными. На ее лице тонкая бледная линия — след от клинка, который едва не лишил ее глаза. Сейчас это едва заметный шрам, почти невидимый, если только на него не падает свет под определенным углом, но он есть. Будет чудом, если она вообще сможет видеть этим глазом. Еще большим чудом будет, если мы переживем этот год. Я смотрю на Саске. Он не оборачивается, но я знаю, что он чувствует моё присутствие. Он позволяет мне быть здесь, потому что я могу быть полезным. Я буду мыть полы. Я буду готовить. Я буду писать ложь, которая не даст Совету постучаться в эту дверь. — Ей стало легче дышать, — шепчу я, чувствуя во рту привкус пепла. Саске не отвечает. Он просто крепче сжимает ее руку.
