Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Учиха Фугаку

      Сидя на постели, глядя на мирно спящего Саске, я медленно перевожу взгляд на исписанные фуином стены. Иероглифы плывут, расплываются перед глазами, и я не могу сосредоточиться ни на одном. Только разрозненные предметы цепляют взгляд: свитки с символикой Учиха, пара книг, два стола. В комнате пахнет сушёными травами и чем-то ещё — едва уловимым, как после грозы. Озон?       Щелчок.       Взгляд фокусируется на маленькой руке, которая методично щёлкает пальцами прямо перед моим лицом, возвращая в сознание. С руки перевожу взгляд на Наруто — и попадаю в плен внимательных голубых глаз. В полумраке комнаты они кажутся почти светящимися.       Она моргает. Щёлкает пальцами ещё раз. Звук отзывается в висках резкой пульсацией. Тело вздрагивает, покрываясь холодными мурашками — они бегут от затылка к плечам, заставляя непроизвольно передёрнуть лопатками. Веду плечами, пытаясь сбросить наваждение, и только сейчас замечаю: одежда сухая. Чистая. Трогаю ткань на груди — та, что была мокрой от дождя и грязи. Быстро осматриваю Саске — он в той же одежде, в которой дрался, но никаких следов переодевания. Даже волосы сухие.       — М… — язык не слушается, горло сдавливает. Прочищаю его и пробую снова. Получается только: — Хм.       /Фуин. Парадный вход покрыт специальным фуином, который очищает одежду и высушивает её./ - Как она узнала, о чём я думаю? Неужели у меня настолько всё на лице написано? - /У вас на лице всё написано./       Девочка разворачивается ко мне спиной и через несколько шагов устраивается на стуле. Нетерпеливо поёрзав, подбирает под себя ноги, усаживаясь в позу лотоса. Словно чего-то ждёт. Но не торопит. За окном барабанит дождь — ритмичный, монотонный. Капли стучат по стеклу, стекают вниз, оставляя извилистые дорожки.       — Что это было? — киваю на спящего Саске, задерживая на нём взгляд. Но боковым зрением улавливаю, как на лице Наруто мелькает тень злорадства — хищная, острая, как лезвие куная. Всего на долю секунды. И пропадает, сменившись маской спокойствия.       /Последствия./ — Она разводит руками. Покачивается из стороны в сторону — медленно, ритмично. Даёт мне возможность самому понять, о каких последствиях речь. Тишина в комнате давит. Только дождь и дыхание Саске — ровное, спокойное.       — Последствие того, что я ничего не спрашивал? - Она щёлкает пальцами: «Бинго». Даже хлопает в ладоши — негромко, но в тишине комнаты хлопки звучат отчётливо. — Разве было что-то плохое в том, что я не стал его ограничивать территорией квартала? Он хотел играть с другими… Он и играл.       На её лице — смесь растерянности и непонимания. Она переводит взгляд на спящего Саске. Потом на меня. В комнате полумрак — свет едва пробивается сквозь зашторенное окно. Я вижу, как она издаёт короткий, сухой смешок, а затем вдруг смеётся по-настоящему — смехом человека, который слышит невероятную глупость, но не находит в себе сил злиться. Хохочет, чуть покачиваясь на стуле, запрокинув голову.       /Вы… С какими детьми?/ — Она резко становится серьёзной. Такой серьёзной, что в груди что-то неприятно сжимается. Холодное. Липкое.       Я пытаюсь прокрутить в голове всё, что связано с младшим сыном, и не нахожу ничего. Только то, что говорила Микото: он играет с детьми на площадке. На какой площадке? С какими детьми? Ни имени. Ни адреса. Ни одного родителя, с которым можно было бы поговорить.       Потом он начал оставаться у этих друзей на ночь. На несколько дней. Микото волновалась — я помню её взгляд, её руки, теребящие край фартука. Но Саске всегда возвращался. Чистый, сытый, спокойный. На все вопросы отвечал немногословно: «Нормально». «Всё хорошо». «Я в порядке». Ровный голос. Пустые глаза.       Он не дерзил. Не хамил. Не выглядел обиженным или подавленным. Просто… не был здесь. Его вещи лежали в комнате — аккуратно сложенные, нетронутые. Он появлялся на тренировках — приходил вовремя, выполнял упражнения, уходил. Иногда сидел с нами за столом — вежливый, тихий, отстранённый. Это казалось мне нормой. В конце концов, Итачи в его возрасте тоже был немногословен.       Нет. Итачи был немногословен со мной. А Саске — со всеми. Мы жили в одном доме. Сидели за одним столом. Дышали одним воздухом. Но между нами пролегла пропасть, которую я не увидел. Я заметил её только сейчас — когда она уже стала непреодолимой.       Тяжёлый, совсем не детский вздох вырывает меня из оцепенения. Перевожу взгляд. Наруто смотрит на меня скучающе, подперев подбородок рукой, но, как только наши глаза встречаются, выпрямляется. Её поза меняется — спина прямая, плечи развёрнуты. Она смотрит в упор, и в этом взгляде нет ни капли детского благоговения перед главой клана. Скорее — она меня оценивает. Взвешивает. Задерживает взгляд на моём лице, на руках, на том, как я сижу. И судя по кривой усмешке, промелькнувшей на её губах, оценка невысока.       Она встаёт. Бесшумно — половицы не скрипят, одежда не шуршит. Подходит к столу и роется в глубине полок. Слышу, как она перекладывает свитки, отодвигает что-то в сторону. Достаёт альбом. Простой бумажный альбом, но по тому, как бережно она его держит — обеими руками, прижимая к груди, — ясно: это сокровище.       Она кидает его мне. Небрежно, одним движением, с таким выражением лица, словно делает величайшее одолжение недостойному просителю. Требовательно кивает: открывай.       Раз альбом у неё — значит, Саске его здесь оставил. Спрятал от нас. От матери, от брата, от меня. Пальцы сами сжимают края альбома. Бумага тёплая на ощупь — или это мои руки ледяные?       Я открываю первую страницу.       Сначала — хаотичные наброски. Ломаные, нервные линии. Круги, зигзаги, спутанные клубки чернил. Местами бумага продавлена — карандаш нажимал слишком сильно. Словно рука ещё не слушалась, словно мозг пытался выплеснуть образы, для которых у семилетнего ребёнка не было навыков. Но чем дальше я листаю, тем чётче становятся контуры. Тем больше деталей. Тем больше красного — алого, багрового, ржавого. Запах чернил ударяет в нос. Или это запах крови, который мерещится мне за этими рисунками?       Сердце пропускает удар.       На одной из страниц — фигура. Итачи. Его лицо прорисовано с пугающей точностью: линия подбородка, складка у рта, морщинка между бровей. В руке клинок, с которого стекает густая капля. Шаринган горит на бумаге — три томоэ, прорисованные так тщательно, что кажется, будто они вращаются. Под его ногами — два тела. Мужчина и женщина.       Я узнаю этот кабинет. Узнаю эти стены. Узнаю нас.       Пальцы начинают дрожать — мелко, противно. Бумага шуршит. Перелистываю дальше.       Коридоры нашего квартала. Знакомые улицы, каждый камень которых мне известен с детства. Но на рисунках они пусты и залиты красным. Не лужи — реки, в которых отражается полная луна. Красный и чёрный. Цвета нашего клана, ставшие цветами его гибели. В горле пересыхает. Сглатываю — бесполезно.       С каждой страницей Итачи на рисунках становится старше. Его лицо вытягивается, под глазами появляются тени, во взгляде — невыносимая тяжесть. На последнем портрете он смотрит прямо на меня. Губы чуть приоткрыты — он будто хочет что-то сказать. Лицо измождённое, умирающее. Болезненное, полное любви и такого глубокого сожаления, что у меня перехватывает дыхание. Это не взгляд убийцы. Это взгляд жертвы, у которой не было выбора.       А на следующем развороте — Данзо.       Его лицо прорисовано с такой ненавистью, что бумага в этом месте кажется прожжённой. Линии резкие, рваные — карандаш рвал бумагу. В его глазнице — глаз, который я узнаю мгновенно. Мангекё Шаринган Шисуи. Четырёхконечная звезда. Котоамацуками.       Я закрываю альбом. Стук обложки звучит громко, как выстрел, в тишине комнаты. Дрожащими руками кладу его на колени — он кажется невыносимо тяжёлым. Смотрю на спящего Саске. Его лицо безмятежно. Грудь мерно вздымается и опускается. Потом перевожу взгляд на альбом у себя на коленях. Пальцы всё ещё дрожат.       Данзо. Котоамацуками. Глаз Шисуи.       Я знаю, на что способна эта техника. Стирать воспоминания. Внедрять ложные. Подчинять волю. Данзо был мастером теневых игр. Он десятилетиями плёл интриги, и никто не мог подобраться к нему достаточно близко. А теперь он мёртв. Убит в собственном кабинете. И почти сразу после этого Саске начал меняться.       Он стал возвращаться. Неуверенно, неловко — но возвращаться. Словно невидимая удавка, державшая его, ослабла. Словно он получил разрешение быть собой. Или — чужое влияние, давившее на его разум, исчезло вместе со смертью наложившего технику.       Но воспоминания остались.       Четыре года. Ему было четыре, когда он впервые ушёл из дома. Не просто ушёл — сбежал. Ко мне не подошёл. К матери не прижался. К брату не обратился. Он пошёл к дочери Хокаге. К той, кого едва знал. К той, кто никак не мог быть частью нашей семьи.       Сегодняшний крик… Этот вой, вырвавшийся из груди моего сына…       Я не заметил. Я думал, он просто растёт самостоятельным. Думал, ему так лучше. А он всё это время нёс в себе чужую тьму — и никто из нас не протянул руку.       Кроме неё.       Поднимаю взгляд на Наруто. Она сидит всё в той же позе. Белые волосы рассыпались по плечам. Шрам на глазу — тонкая белая линия. Она не отводит взгляд. Не усмехается. Просто ждёт.       — И ты всё это время была с ним… — сжимаю кулаки до боли…       — Наруто. Нам осталось только пожарить мясо. — в комнату спокойно заходит мальчишка… Гаара, кажется. — Закончили? — останавливается на пороге, засунув руки в карманы. — Менма интересуется, придёт ли Минато-сан на её день рождение? — Наруто немного подвисает, словно до неё с трудом доходит смысл его вопроса… Резко поворачивает голову на часы, соскакивает со стула, едва не грохнувшись вместе с ним, но на последних секундах удерживает и себя и стул.       Я буквально слышу, как она чертыхается и наверняка проклинает кого-то… Или всех. Подскакивает к шкафу с вещами, открывает и отскакивает, потому что оттуда выпадает целый ворох одежды разной расцветки. Забирается в это всё едва ли не с ногами, откидывая то одну, то другую вещь… Парочка прилетает в меня… И это выглядит как специальный акт неуважения. Минато с ней будет тяжело.       Через мгновение из недр вытаскивается какая-то накидка по образу какого-то животного… Лисий хвост и уши… Рыжий. Она что-то быстро показывает на меня, Саске и что-то ещё… Потом машет рукой и просто выпрыгивает из окна на второй этаж.       — Хах. — вырывается, пока я складываю вещи на постель.       — Оставьте. Сама уберёт. — он медленно скользит взглядом по комнате, натыкаясь на альбом с открытой страницей… — Вам лучше бы забрать или убрать это. Саске не знает… Он нарисовал это, сквозь сон… Менма сильно испугалась. — я смотрю на альбом и действительно забираю его, пряча в складках кимоно.

Наруто Узумаки

      Мда… Я планировала спокойный праздник в узком кругу, а в итоге получилось… вот это.       Останавливаюсь на краю крыши, присаживаюсь на корточки, запускаю пальцы в растрёпанные волосы. Ветер здесь, на высоте, пропитан запахом хвои и ночного дождя. Он забирается под воротник, холодит шею, выдувая из головы гул голосов, оставшихся в комнате. Позволяю себе несколько минут просто подышать.       Может, зря я всё это затеяла?       Сидели бы себе тихо до восемнадцати, тренировались, изредка вмешивались бы в события как Безликие — точечно, без лишнего шума. И никаких проблем. Никаких многоуровневых игр в «странных детей». Взрослые ведь так удачно не задавали вопросов, не появлялись в нашей жизни… от слова совсем.       Так нет же… Академия…       Знала, что Ирука заметит. Его добросердечная натура, его прошлое хулигана, который так же отчаянно хотел, чтобы его заметили, — всё это не позволило бы ему пройти мимо двух детей, которые никогда не просят помощи, никогда не плачут, никогда не играют со сверстниками.       Логично было ожидать, что он начнёт капать и задавать вопросы. Он может выглядит простаком, но иногда его проницательность застаёт врасплох. Чего стоил один его вопрос про «заметили»…       Вот нас и заметили.       Но кто бы мог подумать, что всё станет таким зыбким так быстро… Сколько? Чуть меньше месяца. Вот ведь Учиха… Даттебаё. Хотя… почти три года. Не такой уж плохой результат. Он хорошо держался. И…       Может и хорошо, что с Саске получилось разобраться именно сейчас. Данзо со своим Мангёкё, точки давления на Фугаку — всё это было под рукой. Сплести историю, неотличимую от правды, чтобы легализовать его прошлое, оказалось не так уж сложно. Всего лишь умелое использование того, что уже лежит на поверхности.       С Гаарой тоже не будет сложно. Он и сам справляется. Даже темы не поднимает. По приезду в Суну спокойная жизнь ему, скорее всего, обеспечена. Скажет, что Шукаку пошёл спать и всё. А кто докажет? Может, придётся немного повозиться с братом и сестрой, но они ему ничего плохого не делали. А Раса… вероятность, что он станет относиться к Гааре иначе, чем «просто Каге», довольно велика. И это уже немало.       А вот со мной так не получится.       Я не испытываю ненависти к Минато. Та личная обида, что была в прошлой жизни, давно прошла — ещё на войне. Сложно злиться на человека, на которого столько лет равнялась. Единственное, что теплится, — обида за Менму. И всё.       Но я — немая девочка, которая не могла выйти из комнаты, а теперь стала эпицентром изменений, которые задевают не только дом Хокаге, но и клан Учиха, и даже каким-то образом Суну. Генетическая проверка и вина со скорбью Минато не долго будут оправдательной ширмой изменений. Градус подозрений в том, что я какой-то там шпион особого уровня снизит, но не на долго…       Курама может и разрешил использовать себя, как основной щит. Он всё равно может хвостом махнуть на все допросы. Но… светить таким козырем… Рискованно. Кто знает, как они воспримут это… Перезапечатать навряд ли возьмутся. Особенно если он покажет привязанность ко мне. И убить из-за этого же не смогут, но зыбко. Мда…       Раздражает… Даже моё собственное прошлое «клоуна» было куда проще. Знай себе играй дурака на потеху деревне… Да даже будучи Каге я так не напрягалась со всеми этими подковёрными играми! А тут. Прям тайное соревнование, не пойми с кем… С Данзо… Тьфу. Бррр.       Передёрнувшись, поднимаюсь и продолжаю свой забег. Один прыжок — и я уже на крыше одного из домов. Сова летит следом, набирая скорость. Показываю ей жестами: сначала в торговую улочку. Алая лента. Бант. И за тортом по пути — Менма заслуживает праздник, даже если весь мир летит в тартарары.       И Минато тоже невероятно раздражает. Я даже не знаю, хочу ли чтобы он уже избавился от своих пагубных чувств или нет… Он уже видел Менму и даже пытался применять те техники из листочка. Но сам, добровольно, без пинка — до сих пор не пришёл.       Значит, пинок будет.       Останавливаюсь около входа в резиденцию. Через главный ход не пройти — охрана, секретариат, лишние вопросы. Поднимаю взгляд выше. Вариантов немного.       — Вы действительно решили это сделать? — интересуется Сова и ловко поднимает меня на руки.       /Я что выгляжу сейчас не достаточно серьёзно настроенной? / — приподнимаю заинтересованно бровь и распустив ленту, наматываю её на руки попутно накладывая чары крепкости, чтоб не порвались. Проверяю… — /На крышу! / — указываю на нужное окно и в пару секунд оказываюсь где надо.       Сова стучит в окно. Я растягиваю губы в маниакальной улыбке.       — Что? — Минато открывает створку, и я не медлю ни секунды. Выскакиваю, хлопаю его по лбу парализующей печатью. Вякнуть не успел. Мы в четыре руки заворачиваем его основательно и плотно.       В комнату заходит шиноби в маске… И от раздражения у меня поднимаются пряди, разделяясь на девять частей. Так и поворачиваюсь к гостю. Пепельные волосы. Закрытое лицо. Какаши. Он смотрит на меня. Я — на него. Несколько секунд молчания. Спокойно подходит к Минато. Поправляет бант на его голове.       — Кхм. Позвольте помочь. — На голову Минато навязывается бантик. Работа великолепна.       Минато выглядит слишком растерянным, чтобы сопротивляться. На попытку освободиться получает ещё одну парализующую печать. Лента затягивается сильней. Закончив, осматриваем работу. Подарок упакован. Можно тащить в логово.       /Великолепно./ — показываю большой палец, расплываясь в улыбке.       — Простите, Минато-сенсей. Это для вашего же блага. — Нас синхронно передёргивает на последнем слове. Сомнительное благо.

Намиказе Минато

      В кабинете тихо, только мерное тиканье часов на стене напоминает о том, что время — единственный ресурс, который не могу восполнить. Откидываюсь на спинку кресла. Кожаная обивка тихо скрипит. Потираю переносицу пальцами, чувствуя, как под кожей пульсирует усталость, переходящая в глухую головную боль.       Наконец-то хоть с чем-то удалось разобраться… Ибики Морино назначен на должность главы Корня. Он справится. Старейшины тоже… Хомура и Кохару переведены в тюрьму для политических заключённых. Не комфортабельная, но и не казематы Корня. Камера, охрана, трёхразовое питание. И никаких посетителей. Их счета заморожены, имущество конфисковано. Смертный приговор я пока не подписываю — пусть следователи разберут все их тёмные делишки до конца. Если вскроется что-то ещё — тогда и решу.       Осталось только одно… Взгляд падает на долгожданный отчёт.       Няня, что сбежала из дома… Наконец-то есть результат. Но в нём нет ничего необычного. Женщина тридцати двух лет, вдова, бывшая куноичи низкого ранга, уволенная из резерва по состоянию здоровья. Нанята через агентство. Характеристики с прошлых мест работы — положительные. Никаких связей с кланами, никаких подозрительных контактов. Обычная женщина, которой доверили присматривать за двумя детьми Хокаге.       Что она увидела в тот день? Чего испугалась?       Забыла, что Наруто — эмпат. Что девочка чувствует всё, что чувствуют окружающие. И если няня сама боялась — Наруто считала этот страх. А ребёнок, который не может говорить и не понимает, откуда берутся чужие эмоции, мог отреагировать непредсказуемо.       Испугалась — и сбежала.       Дальше — сухая справка. Почти сразу после побега, переехала к родственникам в Страну Огня. Два месяца назад погибла. Случайно. Попала в стычку между двумя торговыми гильдиями на постоялом дворе — не повезло оказаться не в то время не в том месте. Свидетели подтверждают: она просто сидела в углу и ужинала, когда началась драка. Шальной кунай. Смерть мгновенная.       Откладываю свиток в сторону. Сижу, смотрю в стену. Просто несчастный случай.       Может, и к лучшему?       Что бы стал делать, если бы нашёл её живой. Допрашивать? О чём? О том, почему моя дочь научилась менять пелёнки в четыре года? О том, почему она не плакала, когда осталась одна с младенцем на руках? Няня не дала бы мне ответов.       Тру переносицу. Откладываю папку в сторону и откидываюсь на спинку кресла…       Стук в окно…

***

      Как к этому относиться? Быть похищенным в моём-то возрасте и с моим-то положением… Может прав Фугаку? Теряю хватку… Иначе, как объяснить, что мой кабинет, остался где-то далеко в прошлом, хотя на самом деле меня похитили оттуда всего час назад. А сейчас я связан лентой и вынужден терпеть, пока младшая дочь с профессиональной сосредоточенностью сапера, работающего со взрывчаткой, сооружает на моей голове нечто, отдалённо напоминающее гнездо из шпилек и бантов.       Кухня. Воздух здесь плотный, почти осязаемый — смесь ароматов рамена, мяса, обжаренного на гриле, и свежести прошедшего дождя. Окно приоткрыто, и влажный ветерок задувает внутрь, заставляя занавески лениво хлопать по стенам.       На подоконнике сиротливо сохнут чьи-то мокрые носки, словно флаги капитуляции. На спинке стула небрежно брошен фартук, густо присыпанный мукой, — следы кулинарных баталий. Микото стоит у стола и методично нарезает гору овощей для салата. Ее движения так привычны, так… по-домашнему уютны…       Через открытую дверь заднего двора я вижу Фугаку. Стоит и переворачивает мясо с такой жуткой, почти фанатичной серьёзностью, будто от прожарки каждой полоски зависит благополучие всего клана Учиха.       Капли дождя с тихим шипением падают на раскаленные угли.       В гостиной, на краю дивана, Итачи изображает статую. Он замер, боясь даже лишний раз вздохнуть, чтобы не привлечь внимание маленького аловолосого тирана — Менмы. Наруто же развалилась у него на коленях, положив голову на ногу Итачи, словно всегда так лежит. Итачи, на удивление, не сопротивляется — он лишь аккуратно перебирает её светлые волосы, и она, жмурясь, как сытый домашний кот, почти засыпает.       У Итачи волосы стали длинней, почти как у меня.       Но… Саске нет. Никто о нем не говорит, но тишина в комнате натянута, как струна перед разрывом. Фугаку слишком молчалив — даже для человека, чьё лицо привычно носит маску холодности. Микото, занятая салатом, старательно избегает смотреть в сторону лестницы.       Наруто вдруг вздрагивает, резко вскакивает, спрыгивает с дивана и в ту же секунду срывается с места, превращаясь в белый вихрь. Саске медленно, почти неуверенно спускается по лестнице. Наруто мгновенно оказывается рядом.       Обхватывает его лицо ладонями, заглядывает в глаза, внимательно осматривает руки. Она пытается стянуть с него футболку, вероятно, чтобы осмотреть раны, но Саске, хоть и измождённый, возмущенно бормочет что-то неразборчивое и пытается вырваться. Она его не слушает.       — Паа, ни фига себе! — Менма заканчивает с моей причёской, тычет пальцем в сторону Саске и командует: — Нау! Езики!       Наруто на пару секунд отвлекается от жертвы своей заботы. Открывает стоящий рядом комод, роется и достает ту самую коробку. Гаара, который до этого помогал Микото накрывать на стол, осторожно выглядывает из кухни. В его глазах нет привычной настороженности или холодности — только странное сочувствие, смешанное с опаской.       — Наруто, не слишком ли жестоко? — мягко спрашивает Гаара. Его голос звучит как шелест песка.       Наруто не отвечает, лишь сверкает озорным взглядом. А Менма с деловитостью министра вставляет свое:       — Не нао пау на исо. Еси уба воосы, то я не смоу поём есо яз запьяси! — мою голову поворачивают обратно с недовольным взглядом: «Ну я же просила.»       — Мясо готово, — Фугаку заходит в дом, вытирая руки о кухонное полотенце. Он бросает короткий взгляд на Саске. Всего на секунду. Глубокое, скрытое, почти болезненное облегчение, которое он так старательно прячет за невозмутимостью. Но заметно по глазам… Его забавляет моё положение. Нда…       — Причёска вполне приемлемая, — роняю я, глядя на Фугаку с невозмутимостью…