Затерянная Башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Намиказе Минато

      Сон не приходит. Лежу в гостевой комнате на холодном деревянном полу, слушаю, как дождь барабанит по крыше. Каждый удар тихий, но настойчивый. Потом дождь затихает. Поднимаюсь. В воздухе пахнет мокрым деревом и сыростью.       Кимоно всё ещё висит в шкафу — то самое, что надевал в последний раз при Кушине. Ткань пахнет старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым, почти стёршимся. Её запах. Натягиваю кимоно, чувствуя, как холодная ткань скользит по плечам.       Дом спит. Из кухни доносится тихий стук — кажется, ветер качает ставню. На стенах — фотографии. Те, что висели при ней, и новые. Менма в песочнице. Наруто с перепачканным мукой лицом. Саске, спящий на диване с книгой на груди.       Иду по коридору. Останавливаюсь у знакомых дверей. Ручки холодные, твёрдые на ощупь. Не решаюсь открыть.       В комнате Менмы дверь приоткрыта. Она спит, раскинувшись звездой, сжимая в руке подаренного Гаарой медведя. Рядом на полу — песочный замок. Гаара, видимо, построил его перед сном, чтобы она проснулась и увидела. Чувствую, как в груди разливается тепло. Тихо закрываю дверь.       Дверь в комнату Наруто тоже приоткрыта. Не собирался заглядывать, но изнутри доносится сонное бормотание.       Они спят. Гаара расположился на футоне около постели. Обнимает свою песочную тыкву. Наруто развалилась на Саске по-хозяйски — голова на его плече, рука поперёк груди, колено упирается ему в бедро. Саске сквозь сон пытается от неё отделаться — толкает в плечо, что-то неразборчиво бурчит. Она только крепче прижимается. В конце концов сдаётся. Его рука ложится ей на спину, и он затихает.       Кушина спала на мне вот так же — поперёк, по-хозяйски. Я лежал и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Она говорила: «Ты слишком много думаешь, Минато. Иногда нужно просто быть рядом».       Я не был рядом. Три года.       Закрываю дверь. Спускаюсь по лестнице. Ступени скрипят под ногами — знакомый звук, ничуть не изменившийся.       На кухне гора посуды. Гости разошлись, праздник закончился, никто не стал убирать. Закатываю рукава и включаю воду. Мою тарелки, чашки, кастрюлю из-под рамэна, тарелку на которую Фугаку складывал жаренное мясо. Руки заняты, мысли текут сами.       Кушина стояла на этом же месте. В этом же фартуке — он всё ещё висит на крючке. Она напевала себе под нос, когда готовила, и её волосы выбивались из хвоста. Я подходил сзади, обнимал её за талию. Она смеялась:             — «Минато, у меня рыба горит!»             — «Пусть горит».             — «Ты невозможный».       Я перестал быть невозможным. Я стал просто… отсутствующим.       Тарелка скользит в пальцах. Ловлю её у самой воды и замираю.       Наруто — эмпат. Если она проснётся и почувствует то, что я чувствую сейчас… Печати в её комнате, те, что ставили Узумаки, нужно обновлять хотя бы раз в год. Я не был здесь три года. Они могли истереться, ослабнуть. Что, если она прямо сейчас чувствует мою боль? Мою вину?       Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Потом ещё один. Не для себя — для неё. Чтобы она спала спокойно. Хотя бы эту ночь.       Дождь за окном давно стих. В воздухе пахнет влажной землёй и свежестью. Я стою посреди кухни, чувствуя, как холодный ветерок тянет из приоткрытого окна. Взгляд падает на раскрытую книгу, оставленную на столе. Страницы исписаны от руки — незнакомый почерк, не Кушины и не Наруто. Рядом — ещё книги: по медицине, по боевым искусствам, какие-то свитки с пометками. На полке — фотография Гаары с мечом. Всё это — чужие вещи в моём доме, но они лежат так, словно всегда тут были.

***

      Рассвет застаёт меня за кухонным столом. Посуда давно вымыта и убрана — каждая тарелка, каждая миска на своём месте. Передо мной кружка с остывшим чаем. Я к ней не притронулся. Взгляд устремлён в серую даль за окном. Мир снаружи кажется таким же застывшим, как воздух в этом доме.       Доски на лестнице тихо скрипят. Лёгкие, почти бесшумные шаги — так ходит шиноби, с детства обученный скрытности. Наруто. В груди — короткий спазм.       Она замирает в дверях кухни — маленький неподвижный силуэт в тусклом свете коридора. Её глаза скользят по чистой столешнице, по аккуратно сложенным тарелкам в открытой дверце буфета. Потом останавливаются на моём лице.       Не говоря ни слова, она проходит к плите. Наливает воду в чайник. Резкое шипение крана, звяканье металла о конфорку. Тихий хлопок газа. Она достаёт два ломтика хлеба — привычным, плавным движением. Я молча наблюдаю, как она делает бутерброд на моей собственной кухне. Между ломтиками — кусочки вчерашнего мяса. С верхней полки достаёт знакомую банку с какао. Насыпает в кружку, заливает кипятком. Пар окутывает её лицо. Её движения точны, отточены — хореография утреннего ритуала.       Она устраивается за столом напротив. Миниатюрная фигура почти сливается с огромным стулом. Поджимает под себя одну ногу, откусывает от бутерброда и смотрит на меня. В её взгляде нет ни требовательности, ни осуждения. Она просто ждёт.       Открываю рот — слова застревают в горле, сухие, как пыль. Не знаю, с чего начать. Тишина между нами густая, тяжёлая. Она не торопит. Просто сидит, пьёт какао и ждёт.       — Наруто… — выдыхаю, упираясь локтями в колени. — Я… мне нет оправдания.       Она молчит. Смотрит прямо. Вглядывается в меня, как в открытую книгу.       Мне всегда было трудно разговаривать с собственными детьми. Помню её до того, как всё изменилось. Море обожания в этих глазах. Идеализация. Я не хотел её разочаровывать. Старался быть лучшим отцом — внимательным, строгим, но понимающим. Пытался быть Четвёртым, героем деревни, в тихой домашней обстановке.       Когда этот фасад начал трещать, покрываться трещинами, обнажая сломленного человека внутри… Такие разговоры между детьми и родителями — редкость. Это сложно. Какой взрослый хочет признавать свои ошибки перед ребёнком, который когда-то считал его непогрешимым?       /Просто скажи./ — жестикулирует и подпирает голову рукой и замирает, забыв о бутерброде. Взгляд прикован ко мне.       — С ней мало кто разговаривал, — начинаю я, с трудом подбирая слова. — Её дразнили из-за рыжих волос.             Совсем маленькая Кушина на пыльной площадке. Яркие, непослушные волосы — маяк среди унылых оттенков. Дети постарше, повыше, окружают её. Тычут пальцами. Дитя демона! Рыжая!             На её щеках — румянец. Губа дрожит. Но только мгновение. Потом она вздёргивает подбородок, и в глазах разгорается пламя. Беззвучный крик, полный непоколебимой уверенности. Маленькие кулаки сжаты. И это странное «даттебане» — безмолвное, но мощное заявление.             Она не была единственной с необычными волосами, но в ней было что-то особенное. Может, дело в мечте стать Хокаге. Даже в семь лет её амбиции пылали так яростно, что одновременно отталкивали и завораживали. Узумаки с самого начала была не из тихих. Бунтарка, вихрь энергии, которая решала большинство проблем кулаками.             Она постоянно притягивала мой взгляд. Дерзкая. Стойкая. Сильная.       Тихий смешок — горький, как желчь. Рука, крутившая в пальцах маленькую фляжку с сакэ, замирает. Наруто, подперев голову рукой, внимательно наблюдает. Её немигающие глаза впитывают не только слова, но и то, что за ними.       — Вот почему я никогда её не защищал. — Признание даётся тяжело. — Я наблюдал. Присматривал, готовый помочь, если бы потребовалось. Но она всегда давала отпор.             Ей было пять — маленький вихрь неповиновения. Трое мальчишек постарше, судя по повязкам, чунины-стажёры, загнали её в угол возле площадки. Смеялись, толкали, пытались выбить из рук любимый, слегка потрёпанный кунай. Большинство детей заплакали бы, убежали. Но не она.             Её лицо превратилось в маску ярости. Маленькие мозолистые руки сжались в кулаки. Она не звала на помощь. Не пыталась сбежать. Вместо этого издала первобытный рык и бросилась в атаку — неуклюжую, но такую яростную, что обидчики отступили. Один из них, долговязый, с самоуверенной ухмылкой, споткнулся и упал. Наруто бросилась вперёд, нанося шквал коротких ударов, которые почти не достигали цели, но были совершенно безжалостными. Мальчишки ретировались.             Я наблюдал из-за старого дуба, держа руку на кунае. Все инстинкты кричали: вмешайся, защити. Но что-то удерживало. Может, уважение к её независимости. Может, страх, что моё присутствие испортит этот необузданный дух.       Тогда я сказал себе: она должна научиться справляться сама. Я вмешаюсь, только если будет реальная опасность. Но такого не случалось. Она всегда поднималась. Всегда боролась. Воспоминание отдаёт горечью. Я был там — и не был. Достаточно близко, чтобы видеть. Слишком далеко, чтобы быть отцом.       Наруто смотрит на меня. В её взгляде — ни осуждения, ни гнева. Только глубокое, почти древнее понимание. Эта её эмпатия — способность чувствовать мою вину, как свою, — пугает. Узумаки Наруто       Я слушаю его уже второй раз. Сначала — в прошлой жизни, от мамы. Теперь — от него самого. И странное дело: история почти не отличается. Те же глупые ситуации, те же подколы Джирайи, то же «даттебане», от которого у всех дёргался глаз. Кушина краснела и злилась, он улыбался и получал по макушке. Их совместные миссии. Её коронный удар. Новость о первом ребёнке.       Между моими родителями и этими двумя нет разницы. Они — те же люди. Просто в этом мире всё сложилось иначе.       Я откусываю бутерброд и продолжаю слушать. Минато наконец расслабился — плечи опустились, голос стал тише, ровнее. Он больше не смотрит на меня так, будто я сейчас вскочу и надаю ему по щам. Хотя… стоило бы.       — /История вашей любви очень красивая,/ — показываю я, и уголки губ сами ползут вверх.       — Прости меня. — Он говорит это, и я вижу: ему трудно. По-настоящему трудно. Великий Жёлтая Молния, Четвёртый Хокаге — сейчас он выглядит меньше, чем есть. Сутулится. Руки сжаты на коленях. — Прости, что оставил. Я не должен был. Пытался исправить, найти выход. Показывал тебя Цунаде, Узумаки — ничего. Они ничего не могли сделать. Мне было стыдно перед тобой. Я не мог смотреть тебе в глаза. Кушина тоже. Мы были бесполезными родителями.       Я молчу. Потому что знаю: он не врёт. Они действительно пытались. Просто их попытки ничего не меняли. А ещё — они ненавидели мой дар. Не меня. Дар. Им было больно, что собственная дочь чувствует их эмоции и не может понять, к кому они относятся. Они не знали, как подступиться к ребёнку, для которого всё как на ладони.       У меня тоже есть эмпатия — пусть и не такая сильная. И в том далёком детстве мне было тяжело чувствовать сгусток ненависти, который почти пробирался под кожу. Хорошо, что я была не настолько чувствительна, как эта Наруто. Иначе — кто знает.       Выдохнув, откидываюсь на стул, запрокидывая голову назад, рассматривая потолок. И собственно что мне ему сказать, чтобы он это всё отпустил? По факту ведь, извиняться ему надо не передо мной, а перед той-Наруто, для которой всё это уже не значит ровным счётом ничего. А ещё будет странно, если я так просто его прощу. Эмпатия — эмпатией но то, как он поступил достойно пары месяцев хорошей трёпки.       /Я стану сильней и хорошенько тебя поколочу за 2,5 года отсутствия./ — Минато подвисает на несколько секунд… Собственно мне сказать больше нечего… — Долго вы там стоять будите? — поворачиваю голову в сторону лестницы, из-за которой на меня смотрит три пары глаз.       — Доброе утро. — Гаара зевает, потирая глаза кулачком и выглядит до того миленько. — Рано вы…       — Сеа! — малышка подбегает сначала к папе, внимательно рассматривает его лицо и поворачивает голову в мою сторону с видом такого неистового возмущения… — Сеа! Не исивася над паой! — по моему подсознанию разносится оглушающий смех хвостатых, пока в стороне холодильника и плиты, согнувшись от приступа смеха, пытаются не отсвечивать два друга.       /Ему можно, а мне нельзя? / — прищуриваюсь, переводя серьёзный взгляд с неё на Минато и обратно.       — А дуг он сова удёт и не пиёт. — вцепляется в него своими пальчиками и выглядит такой жалостливой…       /Уйдёт, найду, свяжу и обратно притащу. Закончились его спокойные денёчки./ — киваю головой, складывая руки на груди…       — Итаишь? — ну, что за маленкая прелесть? Спускаюсь со стула и схватив сестрёнку, тискаю так, что она сквозь смех начинает брыкаться.       — Кстати… — замираю, переводя взгляд на Гаару, который о чём-то вспомнил… — Раса прибудет через месяц… Если старейшины отпустят. — подпирает голову рукой, задумчиво жуя кусочек мяса… — Проверка… Интересно… Он думает, что вместо Конохи тут вторая Суна должна образоваться? — и с силой втыкает палочку в очередной кусок. — Раздражает.       — Гаара-кун… — Минато начинает закашливаться, отводя взгляд в сторону…