Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Яманака Иноичи

      Ещё никогда эти подземелья не казались мне настолько мрачными и подавляющими. Сегодня воздух здесь плотный и тяжёлый, как перед надвигающейся бурей. Запах озона от активированных печатей смешивается с едким привкусом страха и ярости, загнанных глубоко внутрь.       Передо мной сидят двое АНБУ… На удивление вальяжные и совсем не обеспокоенные неожиданным вызовом. Что ж… Минато можно понять. Кто знает, что было бы со мной, окажись я в подобных обстоятельствах.       Я скольжу по поверхности, лёгкий, бесплотный, словно по натянутой водной глади. Стандартные, рутинные воспоминания о службе проносятся мимо, как на киноплёнке, которую прокручивают слишком быстро.       Охрана резиденции. Ночные дозоры. Внутренний периметр, который должен быть неприступным.       Но потом плёнка замедляет движение. И среди привычных изображений — широких коридоров с патрулирующими шиноби, теней, танцующих в свете фонарей, мелькающих силуэтов — проступает комната.       Комната Наруто.       Все стены сплошь покрыты печатями. От пола до потолка витиеватые символы, тускло мерцающие в полумраке, создают ощущение тяжеловесной, давящей изоляции. Девочка, запертая в этих стенах. Печати от пола до потолка. Она сидит в углу, подтянув колени к груди. Смотрит в одну точку. Я видел такой взгляд у пленных, которые провели в одиночной камере больше месяца.       Однако в тот день что-то меняется.       Вот Наруто — дезориентированная, обессиленная, кое-как поднимается с постели. Каждое её движение медленно, мучительно, словно каждый сустав сопротивляется. Она замирает на несколько секунд, глядя на собственные руки, вытянутые перед собой, словно в них что-то лежит, невидимое для меня, но осязаемое для неё. А потом идёт к двери. Тяжёлые, осторожные шаги эхом отдаются в моей голове, словно ей больно даже от одной мысли о движении.       На всякий случай я просматриваю более ранние воспоминания, отматывая часы, дни, недели. В них Наруто почти не двигается. Она лежит, сидит в углу, редко встаёт с постели и уж тем более не подходит к двери. Она почти не выходит из комнаты, за исключением крайне редких выходов под строгим контролем.       Истории о её хрупкости, о её немощи, которые доходили до меня от Минато, теперь предстают во всей своей жуткой наглядности.       Но в тот день её младшая сестра плачет очень долго. Из соседней комнаты доносятся истошные крики, нарушающие тишину резиденции. Няни нет. Её нигде нет.       Я выдыхаю. Раздражает то, что не могу понять, на что именно мне следует обращать внимание. Как отец, я испытываю негодование из-за того, что няня так долго не приходит. Этот факт бросается в глаза сильнее, чем сама девочка, которая, казалось бы, решает успокоить сестру. В том, что она смогла сменить подгузник, нет ничего странного — инструкция есть на упаковке, любой мог её прочитать.       А вот то, что няня вылетела из дома чем-то очень сильно напуганная…       Через несколько часов в доме появляется Саске. Я вижу его сквозь призму чужих воспоминаний: серьёзный, с тёмно-зелёными проницательными глазами, он смотрит прямо в глаза каждому АНБУ. Он ещё ребёнок, но уже тогда в его поведении сквозит взрослая собранность, свойственная Учихам.       А из-за двери, ведущей в коридор, откуда-то из полумрака выглядывает Наруто. В её взгляде нет ни беспокойства, ни страха перед незнакомыми людьми — только спокойствие. И это спокойствие… странное.       С этого дня Саске начинает появляться в доме всё чаще и чаще. Его визиты быстро входят в привычку, становятся частью рутины, за которой я теперь слежу.       Он проходит на кухню. Наруто, которая до его прихода слоняется по дому с той же призрачной немощью, что и раньше, теперь двигается чуть легче. Она ставит перед ним чашку чая. Он кивает. Никаких «здравствуйте», никаких «как дела». Просто действие и ответное движение.       Я прокручиваю эти кадры в голове, пытаясь найти что-то необычное. Но детей из кланов часто воспитывают в строгости. Они могут быть немногословны, их этикет отличается от этикета простолюдинов.       Они сидят за столом друг напротив друга. Переглядываются. И кажется, Саске ей что-то отвечает. Я не слышу звуков, только вижу образы, но его кивок, лёгкое движение уголка губ говорит о том, что он ответил. Наруто по-детски закатывает глаза, слегка кривится, машет рукой и отворачивается.       Саске вздыхает, и этот звук, тихий, но отчётливый… Неожиданно Наруто поворачивается к нему и начинает активно жестикулировать. Обычная бытовая сцена. Дети спорят, один выражает недовольство, другой терпеливо его выслушивает.       Но что-то противоестественное всё-таки цепляет меня. Я останавливаю прокрутку и фокусируюсь на сцене. Присматриваюсь к тому, как они «общаются»…       Они же общаются… да? Я бегло осматриваю помещение в поисках хоть какой-то зацепки. На столе нет ни блокнота, ни ручки. И Наруто не использует привычные для языка жестов жесты. Её руки свободно двигаются, выражая эмоции, пытаясь что-то донести…       Тогда как же они общаются?       Я прокручиваю дальше, наблюдая.       Саске и Наруто выходят подышать свежим воздухом. Они стоят на веранде и смотрят на луну. Наруто жестикулирует, что-то активно объясняет и даже топает ногой, подчёркивая свои слова. Саске стоит, засунув руки в карманы, и флегматично кивает.       Со стороны это выглядит как обычный детский спор о чём-то, что кажется им чрезвычайно важным. Он как будто не согласен с ней, а она настаивает на своём. В какой-то момент она толкает его в плечо, но он лишь качает головой, сохраняя невозмутимость.       Но потом я замечаю мелочи. Как быстро он успокаивается после её жеста. Она просто касается его руки, и напряжение, которое я едва улавливаю в его прямой осанке, словно по волшебству спадает.       А потом они заходят в дом. Саске пропускает Наруто вперёд. Короткий жест — почти незаметный. Я останавливаю прокрутку. Отматываю назад. Смотрю ещё раз. Да. Он делает это каждый раз, когда они проходят через дверь.       Саске сидит в гостиной и разбирает кунаи. Его движения точны и сосредоточены, он тщательно чистит и затачивает каждое лезвие. Рядом — Наруто. Она что-то читает. Книга толстая, страницы испещрены мелкими символами. Я пытаюсь разглядеть название, но оно не в фокусе.       В какой-то момент он пачкает маслом рукоять одного из кунаев — едва заметное движение кисти, слишком много смазки. Она протягивает ему тряпку, даже не отрываясь от книги. Он молча берёт её и вытирает руки.       Мелочь. Случайность. Совпадение.       Но синхронность, с которой это происходит, заставляет меня задержаться. Они не смотрят друг на друга, но знают, что нужно другому. Интуиция или привычка?       С каждым кадром, с каждой мельчайшей деталью моё первоначальное раздражение проходит, уступая место холодному профессиональному любопытству.       Они играют в го на кухне, на низком столике, застеленном бамбуковым ковриком. Камни, белые и чёрные, лежат на доске, складываясь в сложные узоры. Это игра довольно сложная для ребёнка, хотя те же Нара играют в неё с малого возраста. Но среди Узумаки или Учиха любителей в го мало…       Тут же можно сказать комбо.       Наруто передвигает свой камень с уверенностью. Саске отвечает, не отрывая взгляда от доски, но я замечаю, как он бросает быстрый, почти неуловимый взгляд на Наруто. Она не смотрит на него, её взгляд прикован к доске, но она тут же касается следующего камня, словно подавая некий сигнал, который Саске понимает без слов.       Тишина между ними необычна. Кажется, эта тишина наполнена смыслом.       Она сидит над книгой третий час. Узумаки. Третий. Час. Я проверяю по тайм-коду — да, третий. Саске за это время отработал связку ката сорок два раза. Я считал.       Постепенно «мелочи» складываются в образ, который… Это не просто дети. Они двигаются, общаются и взаимодействуют с такой зрелостью и глубоким взаимопониманием, что это пугает. Их невербальное общение. Их синхронность. Их терпение.       Что-то очень, очень неправильно.

Намиказе Минато

      Застоявшийся воздух в подземельях Хокаге обволакивает меня, наполненный запахами старого камня, страха и чем-то едва уловимым металлическим — возможно, дезинфицирующим средством или слабым запахом пролитой крови.       Я стою перед комнатой для допросов, и моя тень, длинная и искажённая, тянется за мной в тусклом ровном свете, пробивающемся из-под тяжёлой бронированной двери. Внутри сидят Сова и Волк, два моих самых доверенных АНБУ.       Сквозь одностороннее стекло они кажутся неестественно спокойными, невероятно расслабленными, сидящими на холодных металлических стульях, словно птицы на проводе. Их неподвижность, молчаливое смирение с обстоятельствами говорят о чём-то большем, чем просто дисциплина шиноби. Как будто всё, что произошло, — всё, что привело нас к этой мучительной точке, — было чем-то само собой разумеющимся. Естественное развитие событий.       В связи с этим возникает вопрос, который не даёт мне покоя: был ли это осознанный выбор? Не только в том, что они оказались здесь, но и в том, что их действия — или бездействие — привели нас в этот лабиринт сомнений и ужаса?       Тяжёлая дверь скрипит на петлях, вырывая меня из мрачных размышлений. На пороге появляется Иноичи, избегая моего взгляда. Он выглядит уставшим, его обычно безупречные волосы слегка растрёпаны, на лице читается такая же усталость, как и у меня. Он закрывает дверь с тихим стуком, который эхом разносится по тихому коридору, запирая двух АНБУ в их изолированном мирке.       — Воспоминания чисты, Минато, — бормочет он низким хриплым шёпотом. — Никаких печатей. Никакого ментального вмешательства. Никакого гендзюцу. — Эти слова ощущаются как удар, выбивая из лёгких остатки воздуха. — Единственное, что меня до сих пор беспокоит… — Иноичи замолкает, пролистывает блокнот, его большой палец зацепляется за какую-то страницу.       Я тяжело прислоняюсь к холодной каменной стене, из груди вырывается сдавленный гортанный вздох. Я сутулюсь, в глазах пульсирует знакомая боль. Закрываю глаза и прижимаю ладонь к переносице, пытаясь       унять нарастающую головную боль — или, может быть, зарождающийся ужас.       Чисто. Никакого вмешательства. Никаких внешних манипуляций. Это должно было стать облегчением, поводом для радости. Но вместо этого это становится коварным ядом. Это означает… что всё было естественно. Или казалось естественным.       Всё это, вся ситуация кажется до смешного невозможной.       Был ли это внезапный неконтролируемый выброс чакры? Проявилась ли какая-то скрытая способность?       Нет, исходные данные, базовые показатели её чакры, сама генетическая структура линий Узумаки и Намикадзе не допускают такого резкого изменения без явных признаков. Без масштабного дестабилизирующего события. Единственной внешней силой, способной на такое, является сам Девятихвостый.       Но зачем? Зачем ему помогать четырёхлетнему ребенку? Сама мысль об этом нелепа, но это единственное объяснение, которое хоть как-то укладывается в невозможные факты. И от этой мысли меня пробирает холод.       «Няня сбежала из дома за несколько часов до первого визита Саске Учихи. Она была в ужасе, словно за ней гнались демоны. С тех пор её никто не видел».       У меня перехватывает дыхание. Мир кренится.       — Нет… Погоди. — убираю руку от лица и сплетаю руки на груди в отчаянной попытке удержаться на ногах. — Если няня не вернулась, то кто ходил за покупками? Занимался другими домашними делами? Иноичи неловко ёрзает, наконец переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что-то похожее на стыд — или, может быть, жалость.       — Хм. Наруто была… очень заботливой. — Он пожимает плечами, и этот жест — нехарактерное для него проявление неловкости. — Неясно, откуда у неё такой опыт в общении с детьми, но она была хорошей старшей сестрой. — Он неопределённо машет рукой в сторону планшета. — Я бы даже сказал, она была… хорошей матерью.       Эти слова повисают в воздухе — тяжёлые и абсурдные. Четырёхлетняя девочка… «хорошая мать»?       Я пролистываю страницы отчёта. Передо мной — простые эпизоды обычной семейной жизни: готовка, стирка, уборка, игры. Ничего, что хотя бы отдалённо указывало бы на шиноби под прикрытием, шпиона или диверсанта. Да и кто в здравом уме стал бы устраивать такой тщательно продуманный спектакль?       И это не может быть вражеский шпион. Сложная система печатей, которые я лично установил вокруг резиденции Хокаге, предназначенная для обнаружения враждебных намерений, следов чакры или даже едва заметных колебаний окружающей энергии, должна была подать сигнал тревоги. Они до сих пор активны.       Спасибо шиноби Суны…       Поджимаю губы, во рту появляется горький привкус. Отталкиваюсь от стены — холодный камень не приносит утешения. Делаю несколько решительных шагов к двери комнаты для допросов. На долю секунды замираю, держа руку на холодной металлической ручке, готовясь к предстоящему противостоянию. Открываю дверь. Вхожу внутрь.       Тихая беседа Совы и Волка мгновенно стихает. Два лица в масках — совы и волка — поворачиваются ко мне, их взгляды прикованы к моему внезапному появлению и полны молчаливого, выжидательного страха.       Они не ожидали, что я вернусь так скоро. Возможно, они надеялись, что отчёта Иноичи будет достаточно. Но они ошибаются.       — Почему? — мой голос звучит тихо, но прорезает тишину, как кунай. Оба оперативника опускаются на одно колено. Их движения плавны, отточены, но теперь в них сквозит что-то вроде почтения — или, возможно, смирения. Они не снимают масок, и эта преграда между нами вдруг начинает ощущаться не как часть протокола, а как отчаянная попытка защититься. — ПОЧЕМУ?! — мой голос срывается на первобытный рык, вырывающийся из самых глубин моего существа. Я нависаю над ними, моя чакра вспыхивает, наполняя воздух в маленькой комнате гневом, горем и всепоглощающим страхом. Но это лишь всплеск моего собственного бессилия. Отчаянная, бесполезная попытка защититься.       Сова, всегда более сдержанная из них двоих, заговаривает первой. Её голос звучит на удивление спокойно — невероятно, учитывая мою близость и силу моего гнева.       — Мы не знаем, что произошло, Хокаге-сама. У нас не было причин поднимать тревогу. Не было всплеска чакры Биджу. Никто не проникал за защитный периметр резиденции Хокаге. Ничего не было. — Она делает паузу, её взгляд неподвижен и твёрд. — Наруто просто… проснулась. Пошла за плачущей сестрой. Переодела её. И взяла с собой.       Я сжимаю пальцы в кулаки, кости трещат, острая боль пронзает предплечья. Но это тупая, незначительная боль по сравнению с обжигающим пламенем гнева и ледяным холодом страха. Этого недостаточно, чтобы потушить бушующий во мне ад.       — Она выглядела очень слабой и немного раздражённой, — добавляет Волк, его голос ниже, чем у Совы, — но в целом — ничего серьёзного. Угрозы не было.       — А что насчёт няни? — рявкаю я, сузив глаза и стиснув зубы так, что ноет челюсть.       — Она ушла, Хокаге-сама. Написала заявление об уходе, которое вы подписали. И ушла. — Эти слова лишают меня дара речи. Я застываю, кровь отливает от лица. — Вы тогда были не в лучшем состоянии, Хокаге-сама, — продолжает Сова, её голос становится тише, почти нежным, словно он пытается утешить. — Вы приказали найти новую няню, но никто не откликнулся на объявление. И причин для беспокойства не было. Наруто хорошо справлялась с ребёнком и домашними делами. А мы… мы помогали, чем могли.       Я подписал это? Не задавая вопросов? Даже не попытавшись её найти? В голове всплывают смутные, кошмарные воспоминания. Дни и недели после Кушины… пелена горя, ответственности и всепоглощающего тумана скорби. Я был сам не свой.       «Хорошо справлялась»… Слова эхом отдаются в моей голове, как извращённая мантра.       Я повторяю их снова и снова, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, примирить их со своим пониманием реальности, но истина ускользает, как песок сквозь пальцы. Голова идёт кругом, комната кружится. На несколько мучительных секунд я застываю, и кусочки головоломки встают на свои места — но не складываются в целостную картину, а образуют чудовищную, невозможную картину.       — Сколько ей тогда было? — мой голос звучит едва слышно, с придыханием. — Четыре года? И она хорошо с этим справилась? — Я делаю несколько неуверенных шагов назад, не сводя глаз с двух шиноби в масках. Не могу поверить, что слышу эти слова от опытных оперативников АНБУ, которых с детства учили замечать малейшие изменения в поведении человека, в его чакре, в самой сути его личности. — Четырёхлетний ребёнок. Спокойная чакра. Ведёт себя как взрослый. И никто не поднял тревогу. Никто. — Я смотрю на них — на Сову, на Волка — и не могу понять, кого ненавижу больше: их или себя.       — ПРОСТИТЕ, ХОКАГЕ-САМА! — Их головы опускаются ещё ниже. Воздух в комнате становится разреженным. Мои шаги эхом разносятся по холодному полу, когда я обхожу их по кругу.       — Вы сказали, что помогали им. — мой голос опасно низок, в нём едва сдерживается первобытный рык.       — Когда ей нужны были припасы, мы организовывали доставку. Или ходили вместе с ней. — я медленно перевожу взгляд с одного шиноби на другого… — Она всегда просила что-то полезное, Хокаге-сама. Еду, подгузники для сестры, чистящие средства. Ничего подозрительного.       — Вы даже не подумали, что это странно — когда четырёхлетний ребёнок диктует список покупок? — приподнимаю бровь, но не это вызывает у меня вопросы. — Нет. Подождите… — выставляю резко руку вперёд, чтобы остановить последующие объяснения. — Наруто покидала территорию дома и до поступления в Академию? — А панические атаки? — я останавливаюсь, сверля их взглядом. — Сенсорная перегрузка? Она просто… прекратилась?       — Да, Хокаге-сама, — подтверждает Сова. — С момента как вы покинули дом, у Наруто не было ни одного приступа.       Улучшение. Четырёхлетний ребёнок, который не мог справиться с даром Узумаки из-за отсутствия СЦЧ, научился идеально контролировать эмоции и фильтровать поступающую информацию. Это не улучшение. Это чудо. Или чудовищное отклонение от нормы.       — Найдите её, — мои слова звучат холодно и бескомпромиссно. — Найдите няню. И выясните, что она видела. Без этого мы не сдвинемся с места. И я хочу знать всё. Каждое отклонение, каждую мелочь, которую вы упустили. Каждое «почему».