Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Узумаки Наруто

      В доме тихо. Не та тишина, которая давит, — просто звуки приглушены, будто кто-то накрыл их толстым шерстяным одеялом. Время здесь застыло, густое, как янтарная смола, в которой навсегда увязли пылинки, кружащиеся в луче закатного солнца.       Менма наверху. Слышно, как она лопочет что-то своему плюшевому кролику — бессвязный, ласкающий слух лепет.       Кушина-скелет возится рядом, в углу гостиной. Это странное творение, когда-то бывшее моей матерью, теперь лишь набор костей, обтянутых ветхой тканью, оживлённый моей волей и остатками печатей. Костяшки тихо пощёлкивают, шуршит ткань, когда она перекладывает свитки, которые никогда не прочтёт. Она — мой якорь, моё отражение, мой самый болезненный и верный союзник.       Я сижу на диване, подтянув колени к груди, и закрываю глаза. Не сплю, но и не бодрствую. Это состояние — полудрёма, пограничье. Тело ещё здесь: чувствую прохладу, тянущуюся от щели в окне, ощущаю горьковатый запах старой пыли на тяжёлых бархатных шторах, слышу лёгкое давление пледа на коленях. Но сознание ушло вглубь. Не в себя — в пространство между.       Между тем, что снаружи, и тем, что внутри.       Тяжесть в затылке — чужая, липкая, как дёготь. Обрывки его эмоций: растерянность, въедливая вина, глухая, почти осязаемая грусть. И что-то ещё, слабое, почти задавленное под слоями отчаяния — желание приблизиться. Коснуться.       Они не мои. Я знаю это так же чётко, как знаю вкус железа на языке, когда сжимаю зубы. Но они застряли между мной и собой, прицепились, как репьи к подолу.       Дышу. Глубже, медленнее. Каждый выдох будто выталкивает из груди лишнее, то, что мне не принадлежит.       Первое — стена.       Не каменная, не проявленная в реальности — энергетический барьер. Граница там, где заканчивается моё тело и начинается чужое поле. Провожу по ней вниманием, как плотник, проверяющий гладкость доски. Выравниваю, укрепляю, латаю прорехи. Трещины, через которые он просочился, затягиваются холодной маной. Не спеша, без рывков.       Я привыкла к обороне. Привыкла к осадам. Разум — крепость. Границы должны быть неприступны, даже если снаружи стоит тот, кого ты не можешь вычеркнуть.       Второе — воронка.       В груди, под самыми рёбрами, там, где застряли его чувства. Не выталкиваю — было бы слишком грубо, они бы вспыхнули ярче. Рассеиваю. Позволяю им кружиться, мельчать, терять структуру.       Тяжесть уходит. Не резко — по сантиметру, по нитке. С каждым выдохом становится легче. Грудную клетку отпускает, плечи опускаются, челюсть разжимается — я не замечала, как сильно была сжата. Детская челюсть, мелкие зубы — а напряжение вполне взрослое.       Они превращаются в дым над костром, который гаснет без ветра. Растворяются в сером холодном воздухе, оставляя после себя только пустоту.       Третье — пустота. Я просто дышу ровно.

***

      Мир за окном приглушённый, окрашенный в мягкие, блёклые тона позднего вечера. Пылинки танцуют в последних лучах солнца, пробивающихся сквозь тяжёлые шторы. Тишина — как внешняя, так и внутренняя — мой постоянный спутник. Шорох сандалий по деревянному полу. Лёгкие, уверенные шаги. Саске.       Он входит не сразу. Останавливается в дверном проёме, знакомая тень в сгущающихся сумерках. Ещё до того, как я открываю глаза, я чувствую, как меняется давление воздуха, ощущаю слабую, почти неуловимую дрожь в окружающей чакре. Это похоже на то, как если бы капля чернил упала в стакан с прозрачной водой и медленно, неумолимо растекалась, окрашивая всё вокруг.       — Наруто. — Мычу в ответ. Это низкий, гортанный звук, жалкая замена приветствию. Не открываю глаза. — Ты в порядке?       — Жива. — Это слово, некогда полное дерзкой радости, теперь кажется проклятием.       — Это я вижу, — в его голосе звучит знакомая сухая ирония. Короткая пауза. Он не давит. Он просто — есть. — Я кое-что принёс. Посмотри.       Приоткрываю один глаз. Он стоит в дверях, сжимая в маленьких руках стопку книг и пару туго свёрнутых свитков. В этом семилетнем теле он кажется особенно нелепым — с этим серьёзным взглядом, с этой неестественно прямой спиной, будто на нём всё ещё лежит ответственность секретаря Хокаге.       Медленно спускаю ноги с кровати. Тяжёлое одеяло сползает к лодыжкам. Встаю, ощущая непривычную лёгкость в теле. Подхожу к нему. Сейчас мы почти одного роста — две маленькие фигурки, затерянные в мире, который слишком велик для нас. Смотрю в его глаза — тёмные, как колодцы, в которых утонули целые города. Они отражают печаль и невысказанное бремя. Знакомая напряжённость, усиленная пережитым испытанием.       Он протягивает свитки. Наши руки соприкасаются. Холод его кожи — резкий, почти болезненный — прорывается сквозь мои тщательно возведённые ментальные стены. В этом единственном прикосновении я чувствую всё, что он не может сказать, всё, что намеренно скрывает. Вспышку одиночества, проблеск беспокойства.       Мысленно подталкиваю свитки — они плавно вылетают из его рук и опускаются на кровать. Мои пустые руки не остаются таковыми. Протягиваю руки и крепко обнимаю его. Наслаждаюсь близостью, неповторимым запахом — чем-то землистым, как свежая почва после дождя, смешанным с чистым, почти терпким ароматом молодых листьев.       Успокаивает. В груди зарождается тихий смех — безмолвный звук чистой, неподдельной привязанности. В этом мире тишины это моя свобода. Прижимаюсь щекой к его щеке — детский жест, который в своей отчаянной потребности в близости кажется глубоко взрослым. С      начала он напрягается, потом медленно, осторожно, будто боясь, что не выдержит, обнимает в ответ. Его хрупкое тело расслабляется в объятиях, и он едва слышно выдыхает мне в шею — едва заметную улыбку облегчения.       Отстраняюсь, но не до конца. Беру его за руку и тяну к кровати. Он усаживается на пол, прислонившись спиной к краю кровати, и закрывает глаза — жест полного доверия. Нежно провожу пальцами по его тёмным волосам — знакомый ритуал из другой жизни, — перебирая мягкие пряди. Пальцы — детские, короткие — но помнят движение. И рассматриваю принесённые материалы.       «Взаимодействие с эмпатами». Меня сразу привлекает это название. Общие принципы — как блокировать чужие эмоции. Это я уже знаю. Но обвожу кружком главы, которые будут интересны Минато: «Три вдоха перед контактом», «Техники заземления», «Соблюдение дистанции».       Хочу сделать заметку, но карандаша нет. Саске, не говоря ни слова, придвигается ближе, протягивает руку. В ней — короткий обгрызенный карандаш, заточенный умелой рукой не для школьных уроков, а для того, чтобы помечать карты и планы сражений.       — Ты готовился к экзамену? — спрашиваю.       — Листал свитки, — отвечает, не открывая глаз.       Под чёткими печатными строками свитка — лист мягкой серой бумаги. Карандаш оставляет на нём едва заметный, слегка блестящий след. Это его заметки. Аккуратные дополнения.       «Собрать в груди. Выдохнуть. Избегать зрительного контакта. Отвести взгляд, сказать что-то нейтральное.»       «Заземление» — ещё один раздел. «Представить, что избыток эмоций стекает в ступни, в пол, в землю. На втором этаже — в подвал, в холодный камень.»       — Ему нужен «якорь», — подпираю голову рукой, тихо выдыхая. — Что-то, за что ухватиться, когда чувствует себя подавленным.       — Браслет, — бормочет Саске, не открывая глаз.       Наклоняюсь, смотрю на его руку. Он сам поднимает её. Тонкий кожаный ремешок с маленькой металлической пластинкой. Никаких украшений. Я видела его сотни раз — с нашей юности до последних дней взрослой жизни. Никогда не спрашивала, откуда он. Вот какова была его истинная цель. Его якорь. Тихое откровение.       Пишу: «Браслет. Сжать, повернуть, провести пальцем по звеньям. Не для удара — для паузы.»       «Дистанция». Ещё одна важная запись. «Шаг назад. Не к стене — в сторону. Чтобы она видела, что ты не уходишь, просто даёшь пространство.»       Откладываю карандаш. Перечитываю всё. Почерк Саске — обычно такой аккуратный — здесь неровный. Где-то карандаш нажимал с силой, где-то едва касался бумаги. Он приоткрывает один глаз, глядит на лист. Наблюдает. Он всегда наблюдал.       — Дай сюда, — протягивает руку. Протягиваю карандаш. Он берёт второй экземпляр методички, раскрывает на той же странице. — У тебя почерк, как курица лапой, — бурчит он, но без злобы.       Грифель Саске двигается по бумаге с той же выверенной точностью, с которой он когда-то подписывал указы о помиловании или сверял бюджетные ведомости Конохи. «Если эмпат теряет контроль, вербализация — последний инструмент. Использовать тактильное подтверждение.»       Он выводит буквы аккуратно, почти каллиграфически, и в этом есть что-то болезненно-трогательное. Мы оба заперты в этих нелепых, хрупких телах, в мире запаха школьных мелков и несвежих чернил, когда наше сознание всё ещё хранит вкус пепла и старых войн.       Я откидываюсь на спинку дивана, наблюдая за движением его тонкого запястья. В комнате пахнет пылью и дождём, который барабанит в окно. Тишина, обычно давящая, сейчас кажется защитным коконом.       — У тебя слишком острый язык для семилетки, — фыркаю и посмеиваюсь. Саске замирает. Не поднимает глаз, лишь на мгновение сжимает карандаш крепче — костяшки пальцев белеют. Маленькие костяшки.       — А у тебя слишком живое воображение для человека, занятого чтением медицинской литературы, — парирует он, не меняя тона. — Минато оценит, если ты перестанешь воспринимать его как подопытного кролика. — Усмехаюсь, чувствуя, как в груди разливается привычное тепло. — Кстати... Они же когда-нибудь поймут... Что мы не дети...       — Угу... — выдыхаю, спускаясь по дивану ещё ниже, подкладывая одну руку под голову. Рука короткая — приходится подворачивать локоть. — Как только начнётся открытое и частое взаимодействие. — Выдыхаю, прикрывая глаза. — Давай по мере поступления...