Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Намиказе Минато

      Утренний туман над Конохой всегда кажется мне саваном, под которым деревня прячет свои самые грязные тайны. Сегодня он особенно густой, цепляется за острые края крыш и стелется по черепице резиденции. Стою на самом краю, чувствую, как холодный воздух пробирается под плащ Четвёртого Хокаге, но не спешу уходить.       Здесь, на высоте, мысли кажутся чище, хотя то, что они в себе несут, могло бы отравить даже самый свежий источник.       Мир рушится и перерождается одновременно. Хомура и Утатане — некогда столпы стабильности, советники Третьего — теперь под стражей. Мои люди сейчас разгребают авгиевы конюшни архивов Данзо. Тонны бумаги, пропитанные кровью и предательством. Списки двойных агентов. Компромат на верхушки кланов, который Данзо копил десятилетиями. Раньше я думал о том, как зачистить это наследие, как переманить людей Корня на «светлую» сторону. Теперь понимаю — это было бы ошибкой. Нельзя просто стереть структуру, которая была хребтом тайных операций деревни. Распущу Корень — его осколки разлетятся, как ядовитые брызги, и их подберёт кто-то другой.       Мне нужно не уничтожение, а трансформация.       Ибики Морино. Его имя всплывает каждый раз, когда я думаю о новом главе этой структуры. Жесток, но предан. Понимает человеческую психику как никто другой. Поставить его во главе «нового Корня», превратить в официальный департамент внутренней безопасности и стратегической разведки — Совету нечего будет возразить. Это станет темой следующего созыва.       Вздыхаю, глядя вниз, на главную улицу. Туман начинает редеть, и из него проступают фигурки. Дети. Маленькие шиноби, идущие в Академию. Автоматически выискиваю знакомые макушки.       Вот они. Тройка, которая в последнее время не даёт мне покоя.       Наруто… Горло сдавливает. Рядом с ней — Саске Учиха и Гаара.       Внезапно все трое, словно по команде, останавливаются. Не переглядываются. Просто одновременно задирают головы вверх — и смотрят прямо на меня.       Жутко. Расстояние приличное, туман ещё не полностью рассеялся, но их взгляды прошивают насквозь. В затылке — холодок. Саске срывается с места. Движения — я отмечаю это машинально, телом шиноби — слишком уверенные. Перенос веса. Толчок. Он уже использует чакру?       — Доброе утро, Хокаге-сама. -Секунда — и он приземляется на перила рядом со мной. Не напротив. Рядом. Балансирует на узком поручне, даже не глядя вниз. Тихий. Невозмутимый. Никакого детского восторга от встречи с Хокаге. Я почему-то вспоминаю, как сам в его возрасте впервые оказался на этой крыше — у меня колени дрожали.       — Саске-кун. — Стараюсь придать голосу официальную твёрдость. Получается не очень. — Академия…       — Успею. — Он тянется за пазуху и достаёт стопку тонких книг, перевязанных шнурком. Протягивает мне. Я беру — и только тогда замечаю, что пальцы у него не дрожат. А у меня — да. Смотрю на обложки. Детская психология. Методичка по ментальным техникам. Почерк внутри — размашистый, уверенный. Её почерк. — Вам стоит обратиться к кланам Узумаки и Яманака. — В голове шумит. Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю.       — Как она? — голос выходит тише, чем хотелось. — Наруто… она сильно на меня обижена?       Саске смотрит на меня. Долго. Спокойно. Так смотрят на пациента, который задаёт глупый вопрос, хотя сам знает ответ.       — В порядке, — коротко бросает он. — Жить будет. Но, Хокаге-сама… сделайте что-нибудь со своим чувством вины побыстрее. От него у всей округи зубы сводит.       Он спрыгивает с перил. Исчезает в тумане раньше, чем я успеваю ответить.       Стою. Держу книги. Пальцы сжимают корешки — слишком сильно. Бумага мнётся. Заставляю себя ослабить хватку. Смотрю на отпечатки пальцев на глянцевой обложке. Влажные.       Туман почти рассеялся. Внизу — оживлённая улица, крошечные фигурки генинов, стекающиеся к Академии. Я вижу, как Наруто, Саске и Гаара исчезают в толпе.       Делаю вдох. Холодный воздух не помогает — щёки горят. Отталкиваюсь от перил, приземляюсь на плоскую крышу. Каждый шаг к люку, ведущему в кабинет, кажется тяжелее предыдущего.       Книги прижимаю к груди. Не под мышку. К груди.

***

      В кабинете тихо. Обычно эта тишина помогает. Сегодня — душит.       Подхожу к массивному дубовому столу, на полированной поверхности которого отражается безжалостный утренний свет, проникающий сквозь панорамное окно и высвечивающий каждую пылинку, кружащуюся в воздухе. Кладу книги на столешницу. Пальцы дрожат. Яркие обложки — чужие среди серых папок с красным грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».       Откидываюсь на спинку кресла, обивка которого протестующе скрипит, и закрываю глаза. С губ срывается долгий прерывистый выдох.       Ощущение сверхъестественное, словно меня отбросило на годы назад. В те дни, когда я только пытался понять Назаро. Его необузданные эмоции, внезапные вспышки ярости, упорное молчание — всё это казалось тогда непреодолимой стеной.       Многие предупреждали меня: дети Узумаки — трудный народ. Если бы не Кушина… она всегда знала, что сказать, как найти выход, когда я заходил в тупик. Её смех, остроумие, безграничная эмпатия — она была тем мостом, который я никогда не смог бы построить сам.       Взгляд невольно скользит по знакомым корешкам книг. Тексты по психологии, руководства по эмоциональному интеллекту, методы общения с одарёнными детьми. Я читал их все. Не раз.       Беру одну из них, провожу пальцами по названию, открываю. Взгляд скользит по страницам — я не читаю, потому что слова запечатлены в памяти. Я листаю страницу за страницей, и на полях видны пометки       Наруто. Не просто подчёркивания, а целые абзацы, выделенные ее детским почерком, с ее собственными комментариями, вопросами и наблюдениями.

      «Три вдоха — не чтобы спрятать. А чтобы выдохнуть и не взорваться. Заземление — не чтобы забыть. А чтобы не улететь. Якорь — не чтобы сжать и терпеть. А чтобы сжать и сделать паузу. Дистанция — не чтобы отодвинуть. А чтобы не задохнуться от своей же вины. Шаг назад, вдох. И шаг вперёд — уже другим. Я чувствую не то, что ты говоришь. Я чувствую, что у тебя внутри. Если ты давишь — я чувствую, как ты давишь. Если врёшь — я чувствую ложь. Не надо быть идеальным. Надо быть живым. Я не сломаюсь от твоей правды. Я сломаюсь от твоего молчания.»

      Смотрю на строчки. В груди — холод. Ком в горле. Проглатываю. Не сейчас.       — Арата. — Голос хрипит. — Мне нужна помощь. Срочно. Приходи в кабинет.       На другом конце провода долго молчат. Пустая тишина повисает в воздухе, давит на уши, усиливая и без того невыносимую тревогу. Я слышу лишь лёгкое шуршание, словно кто-то неспешно убирает очередной ненужный предмет, прежде чем неохотно ответить на мой звонок.       — О, Хокаге-сама. — В голосе — привычный цинизм. — Вы ведь помните, что значит «срочно», не так ли? — Он замолкает, выдерживая паузу, которая кажется бесконечной. — Я буду через пять минут. У тебя такой голос, будто ты умираешь.       Связь обрывается. Его последние слова камнем ложатся на сердце. Он слышит то, что я сам боюсь признать. Я действительно словно умираю. По крайней мере, какая-то часть меня.       Я едва успеваю сделать глубокий судорожный вдох, прежде чем набрать следующий номер. Мне нужен кто-то, кто не будет осуждать, кто просто послушает.       — Иноичи. Можешь прийти?       — Хм, Хокаге-сама. — Спокойный, ровный голос. Совсем другой. — Буду через пару минут.       Его слова — обещание спокойствия, которого мне сейчас так не хватает. Я откладываю свиток и откидываюсь на спинку кресла, пытаясь унять дрожь в руках. Ранний утренний свет проникает в комнату через окно, окрашивая пылинки в золотистый цвет, но не согревая.       Дверь кабинета распахивается без стука, выводя меня из оцепенения. Входит Арата. Рыжие волосы с проблесками седины на висках в утреннем свете вспыхивают языками пламени, словно ореол вокруг хищника. Он не кланяется. Ему не нужны эти условности, особенно со мной. Взгляд — острый, оценивающий, ироничный — тут же впивается в меня, пронзая насквозь.       — Ужасно выглядишь, Минато, — бросает он, без приглашения усаживаясь на край стола. Жест собственнический, как будто он имеет на это полное право. — Что случилось? Очередной кризис? — Его взгляд скользит по стопке книг на моем столе, затем возвращается к моему лицу, задерживаясь на покрасневших глазах и бледной коже.       Прямолинейность Араты — его излюбленное оружие. Он часто использует его, чтобы прорваться сквозь стену, которую я так тщательно выстраиваю. Сегодня он просто задевает и без того оголённый нерв, вызывая лишь раздражение.       — Это не государственный кризис, Арата, — говорю я, и мой голос звучит грубее, чем хотелось бы.       Он лишь приподнимает бровь, на его губах играет ухмылка. Он всегда наслаждается моей беспомощностью. Мое замешательство — его любимая закуска.       Раздается тихий стук, и дверь открывается. Входит Иноичи. Он двигается с тихой грацией, его светлый хвост слегка покачивается. Форма безупречна, выражение лица невозмутимо, но проницательный взгляд мгновенно оценивает обстановку, улавливая невысказанное напряжение между мной и Аратой. Он мастер считывать ситуацию, специалист по невербальным сигналам.       — Хокаге-сама. Арата. — Уважительный поклон, идеально выверенный, без лишних движений. — Всегда рад видеть тебя в таком… приподнятом настроении.       Арата хмыкает, не сводя с меня глаз.       — Иноичи. Похоже, ты как раз вовремя, чтобы стать свидетелем очередного кризиса Минато.       — Спасибо, что пришли, вы оба, — говорю я, пытаясь взять себя в руки и вернуть хоть толику невозмутимости, необходимой Хокаге. — Присаживайтесь.       Я указываю на стулья для гостей. Арата садится — разваливается на стуле, не сидит прямо, словно это не кабинет Хокаге, а его собственная гостиная. Иноичи занимает второе место, сосредоточенно глядя на нас.       Я делаю глубокий вдох, готовясь произнести слова, которые уже несколько часов жгут меня изнутри.       — Это касается Наруто. — Глаза Араты сужаются, насмешка исчезает, сменяясь мгновенной, почти животной настороженностью. Иноичи остается невозмутимым, но я чувствую, что он сосредоточился. Его аура меняется, становится более проницательной и внимательной.       Беру листок бумаги. Слова словно обжигают ладонь, а прикосновение к ним — кожу.       — Саске передал это сегодня утром. Вместе с этими книгами. — Я указываю на стопку учебников, лежащих рядом с бумагой. Моих учебников. — Она сама это написала.       Протягиваю бумагу Иноичи. Он осторожно берет ее, его взгляд мгновенно пробегает по строчкам. Выражение его лица меняется — на нем появляется понимание, окрашенное глубокой и пронзительной грустью. Он протягивает листок Арате. Тот берет его, пробегает глазами по строчкам. Презрение сменяется тишиной. Его лицо становится неподвижным, почти уязвимым, словно маска из закаленной стали дала трещину.       — Это… от Наруто? — Голос тихий, едва слышный, совсем не похожий на его обычную дерзость.       Рука, держащая бумагу, слегка дрожит. Он поднимает на меня глаза — широко раскрытые, без привычного цинизма. Медленно кладет листок на стол и придвигает ко мне, словно хрупкий артефакт, который может рассыпаться от одного неверного движения. Взгляд прикован к книгам, затем перемещается на меня. В нем нет насмешки. Только искренняя, почти болезненная печаль, смешанная с недоверием.       — Я читал эти книги, — говорю я, кладя на них руку. — Много раз. Но записи… они не из книг. — Арата издаёт низкий гортанный звук, похожий на сдавленный смех, в котором нет ничего весёлого. Скорее, это звук загнанного зверя.       — Почему ты не сообщил, что ее дар стабилизировался? Когда это началось? Как она справляется? — Он замолкает и с тревогой смотрит на меня. — Подожди… Ты не знаешь. Ты не знаешь, как и когда… Минато… — Он сжимает кулак, и я вижу, как напрягаются его скулы. — Я оставил ее на твоё попечение. Мы договорились. Я не вмешивался. — Голос напряжён, но не срывается, но в нём звенит сталь. — А ты… — Удар летит молниеносно. Я едва успеваю поставить блок, отводя удар в сторону. Рука Араты упирается мне в предплечье, впиваясь в плоть. Он больше не бьёт. Замирает. — Черт бы тебя побрал, Минато. — Выдыхает он, и в его голосе сквозит неприкрытая ярость, смешанная с болью. Отступает на шаг, отдёргивает руку, словно прикосновение к моей коже обжигает. — Почему, Минато? И что с Менмой?       — С ней всё в порядке... Она даже не знает кто я. — выдыхаю, стараясь не обращать внимание на боль от удара.       — …Что? — Рука, которой он только что замахнулся, медленно опускается. Пальцы разжимаются. Он смотрит на меня так, будто я только что сообщил, что Кушина воскресла и ушла в монахини.       — Она не знает, кто я, — повторяю. Спокойно. Слишком спокойно. Арата открывает рот. Закрывает. Открывает снова.       — Ты… — Голос садится. Он трёт лицо ладонью, проводит пальцами по волосам. Смотрит в потолок. Потом на меня. — Ты хочешь сказать, что твоя вторая дочь, которая живёт в твоём доме, не знает, что ты её отец? — Он выдыхает. Садится на стул. Или падает на него. — Минато. Чёрт тебя дери. Я думал, хуже уже некуда.       — Арата, — подаёт голос Иноичи. Тихо. Осторожно.       — Нет, Иноичи, — Арата поднимает руку. — Сейчас я просто… посижу. Минуту. — Он смотрит на меня. Устало. Без злости. С каким-то новым, только что родившимся пониманием. — Ты чудовище, Минато. Не потому что ты плохой отец. А потому что ты даже не замечаешь, какую боль причиняешь. Им. Себе.       Кабинет затихает. Тишина другая. Тяжёлая. Но без напряжения. Мы сидим втроём. И кажется, каждый понимает: это дно. И с него ещё даже не начинали подниматься.