Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Учиха Фугаку

      Тишина в кабинете удушающая — та, которая доводит до исступления. Не выдержав этого внешнего спокойствия, которое не соответствует буре в душе, внезапным движением швыряю свиток через всю комнату. Он с грохотом ударяется о дальнюю стену, деревянные валики с глухим звуком падают на пол. Это не приносит облегчения.       Наклоняюсь вперёд, выдыхаю дымный воздух и опускаю голову на сложенные руки. Крепко зажмуриваюсь, но за веками мир превращается в хаотичный водоворот красного и чёрного. Внутри всё кипит. Кожа зудит от того, что гневу больше некуда расти.       Мою ярость не смог успокоить даже налёт на полицию, выговор дежурному отряду с назначением внеочередных смен на полгода вперёд, после того как их вылечат после тренировки с пристрастием. И угроза снять с должности начальника смены, воспринятая молча, — и правильно.       Саске похитили на моей территории. Кварталы патрулируют Учихи. Это моя зона ответственности — и я провалил её. Хуже того… вместе с ним похитили младшую дочь Хокаге. Дочь Хокаге. По спине пробегается холодок. Во рту появилось больше слюны, которую непроизвольно сглатываю, запоздало понимая, с чем это связано.       Кушина в гневе сносила стены. Наруто была в гневе, когда я просто потренировался с Саске и он получил травму. А тут — комбо. Отдам ей на растерзание дежурный отряд. В этот раз её вряд ли будет кто-то останавливать от выражения праведного гнева.       Тяжёлый вздох вырывается сам по себе. Перед глазами тут же встаёт воспоминание, как Наруто влетела в кабинет Минато — растрёпанная, в крови. Она же выбила окно на одном из этажей? Безрассудство Узумаки. Считанные секунды хватило, чтобы сориентироваться в карте. Талантлива.       Нет. Не время сейчас восхищаться чужой дочерью.       Саске… Он ведь наверняка испугался. Надо будет успокоить. Слёзы эти. Я ведь должен буду что-то ему сказать. Чёрт. Никого из моих детей до этого не похищали. Максимум драки или опасное падение с дерева. Просто обнять? Положить руку на плечо? Просто сидеть рядом? «Ты в безопасности»? «Я рядом»? Это говорят отцы? Он же не Итачи. На миссиях не был. Да и младше он.       Не в силах больше сидеть, поднимаюсь из-за стола и спешно покидаю комнату. Надо бы кофе попить. Поесть что-нибудь, иначе одним кинутым свитком дело не ограничится. Может, потренироваться? С Итачи. Я давно не уделял ему внимание. И ему польза, и я время скоротаю.       — Он ещё не проснулся. — Итачи сидит за книгой, но, учитывая, что он держит её вверх тормашками… Навряд ли это какая-то особая тренировка. Никогда о такой не слышал.       — Итачи… — только хочу предложить тренировку, но замираю, прислушиваюсь. И оборачиваюсь на лестницу.       Шаги. Медленные. Неуверенные. Саске спускается по лестнице, держась за перила, внимательно глядя себе под ноги. Пока не доходит почти до последней ступени и поднимает голову.       — Доброе утро. — Голос слегка хриплый, он осматривается по сторонам и выглядит до нельзя неловким под моим пристальным взглядом. Словно его не похитили, а он сделал что-то, за что его можно пристыдить.       — Саске… Ты… — Микото вылетает из кухни, охает, замирает, не решаясь прикоснуться. Саске сам делает шаг вперёд, обнимая с успокаивающей мягкой улыбкой.       — Я в порядке, — пытается что-то буркнуть и отнекаться. Но слова тонут в районе ключицы Микото.       В порядке. Как будто вчера ничего не случилось. Как будто он просто упал с дерева, а не лежал без сознания. Микото всхлипывает ему в макушку, а он водит руками по её спине. Ощущение, словно это Микото похитили.       — Как ты можешь быть «в порядке»?! — Микото вскидывает голову, сжимает его предплечья, трясёт. — Саске… Не говори, что «всё в порядке»… Как после такого… У тебя на глазах убили человека! Тебя похитили! А ты говоришь «в порядке»! Саске!       Она почти кричит. Голос срывается на всхлип. Пальцы белеют на его рукавах — она держит его так, словно боится, что он исчезнет, если она отпустит.       Саске не отвечает. Просто смотрит на неё. В этом взгляде ни страха, ни обиды… Только непонимание, почему на него кричат, а он не знает, в чём провинился. Словно он думал, что достаточно сказать «я в порядке» — и она успокоится. А она не успокаивается. И он не знает, что с этим делать.       Его брови сведены — виновато. Глаза расширены. Губы дрогнули — попытался улыбнуться, но улыбка выходит кривая, извиняющаяся. Он смотрит на мать так, словно это он виноват в её слезах. Словно это он должен был сделать что-то иначе, чтобы она не плакала.       — П-прости, — говорит он. Тихо. И с какой-то слишком глубокой болью. Так извиняются за что-то большее.       — За что ты извиняешься? — Микото замирает. Её пальцы разжимаются, начиная мягко массировать там, где она только что оставляла следы. — Саске… — Голос становится нежнее, мягче, более обволакивающим.       — Прости. — Улыбка становится грустной и при этом тёплой. — Я не помню, что случилось. Помню, Волк крикнул уносить Менму, лязг куная… А потом боль в голове и ничего больше. — Он заторможенно прикасается к ушибу, словно на самом деле только сейчас о нём вспомнил. — Но раз я дома, значит, всё хорошо. Нас спасли. — Он немного неуверенно поднимает взгляд на меня и Итачи и тут же опускает голову, начиная теребить край футболки. — Эм… Мне бы… поесть…       — Ох… Что же это я… Садись быстрее. — В подтверждение его желания нас отвлекает урчание живота. Лицо Саске совсем немного краснеет, и он садится за стол. Микото ставит перед ним тарелку с рисом и овощами, подвигает рыбу. Саске берёт палочки и начинает есть — спокойно, размеренно, не поднимая глаз.       Не плачет. Не кричит. Не цепляется за мать. И чем дольше я смотрю на него, тем тяжелее становится внутри. Его ведь должно было пробить — не слезами, так дрожью, не криком, так молчаливой отстранённостью. Но Саске сидит за столом, аккуратно ест рис.       Это неправильно. Не так, как должно быть. А как должно?       — Итачи. Тренировка. — Он откладывает книгу и поднимается без лишних слов. Хорошо. Ему тоже нужно размяться — после госпиталя он ещё не нагружал тело как следует. — Чакру использовать пока нельзя, но кендзюцу и тайдзюцу — можно.       Солнце всё ещё немного греет, но воздух остаётся прохладным — ранняя осень даёт о себе знать. Итачи встаёт напротив, и я на мгновение задерживаю на нём взгляд. Двенадцать лет — а двигается как опытный чунин. И всё же решаю начать медленно: пусть тело вспомнит движения, пусть мышцы проснутся.       Первый выпад — мой. Итачи уходит вправо, пропуская меч над плечом, и контратакует. Его деревянный клинок свистит у моего виска. Блок. Треск дерева разносится по пустому двору, отражаясь от стен поместья. Расходимся на два шага и снова сходимся.       Краем глаза замечаю движение на веранде. Саске вышел из дома. Он не шумит, не зовёт нас — просто садится на край деревянного настила, подтянув колени к груди. Смотрит внимательно, пристально, будто пытается запомнить каждое наше движение, уловить ритм боя.       Чувствую облегчение, от которого колет где-то под рёбрами. С ним всё в порядке. Зря переживал.       — Сосредоточься, — тихо говорю Итачи, хотя он и так предельно собран.       Мы ускоряемся. Ритм ударов становится плотнее, резче. Показываю ему новую связку — ту, которую он ещё не довёл до автоматизма. Элемент нашего стиля, требующий не столько силы, сколько безупречного равновесия. Ложный замах сверху, короткое, почти незаметное движение кистью, перехват меча в левую руку и резкий уход в сторону с одновременной подсечкой.       Сложный манёвр. Большинство шиноби среднего уровня собьются с ритма уже на втором шаге. Итачи справляется. Его движения текучи, как вода, хотя вижу, что левое плечо всё ещё слишком напряжено. Он перехватывает боккен в воздухе, едва касаясь земли стопой при развороте. Не идеально — он слегка заваливается назад, теряя доли секунды, — но достойно.       Останавливаюсь, кончик моего боккена замирает в дюйме от его груди. Итачи тяжело дышит, по его лицу стекает пот, но взгляд остаётся ясным и анализирующим.       — Локоть, — подхожу ближе, беру его за руку, поправляя положение сустава. — Ты слишком сильно прижимаешь его к корпусу при развороте. Это ограничивает радиус действия. Если у противника длинные руки, он достанет тебя раньше, чем ты закончишь разворот.       Мы повторяем связку на меньшей скорости. Раз — замах. Два — перехват. Три — разворот.       — Понял?       — Да, отец. — Его голос, как всегда, ровный. Отступаю назад, возвращаясь в исходную стойку. Мы продолжаем. Теперь Итачи атакует. Он быстр — опасно быстр для своего возраста. Его атаки — это серия коротких, стремительных выпадов. Он ищет брешь в моей обороне с холодным расчётом. Отражаю удары, чувствуя, как вибрация от них передаётся на ладони.       Ловлю его на противоходе, слегка подталкивая его боккен своим, заставляя парня раскрыться. Не паникует. Использует инерцию моего движения, чтобы развернуться вокруг своей оси. Красиво. Слишком красиво для реального боя, где грязь и кровь диктуют свои правила, но для тренировки сойдёт.       Саске на веранде подаётся вперёд. Его пальцы впиваются в края досок. Он почти не моргает. — Ещё раз. Увеличиваем темп до предела. Мы превращаемся в два размытых силуэта. Треск дерева сливается в непрерывный стук. Не даю Итачи пощады, прессую его, заставляя действовать на грани рефлексов. Он огрызается контратаками. Мы кружим по площадке, поднимая облака мелкой пыли, которая золотится в лучах заходящего солнца.       В какой-то момент замечаю, что Саске встал. Он стоит на самом краю веранды, его маленькие кулаки сжаты. В его глазах — жадное любопытство, желание зафиксировать каждое движение. Словно этого может не повториться. Словно видит это впервые. Заметно, как его тело немного дёргается, как если бы он сам сейчас являлся частью этого танца. Провожу серию из трёх ударов, последний из которых — мощный вертикальный сруб. Итачи блокирует его, выставляя меч горизонтально над головой, и приседает, гася силу удара. Земля под его сандалиями слегка проседает.       Саске… Шаринган…       — Достаточно. — Опускаю боккен. — Сегодня было неплохо. Но завтра я не буду сдерживаться.       — Спасибо за урок, отец. — Итачи выпрямляется, его грудь ходит ходуном. Он кланяется — безупречно, по всем правилам этикета. Едва заметно улыбается одними уголками губ. Для него это высшая похвала.       Киваю, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Поворачиваюсь к веранде. Саске смотрит на меня, замерев, словно зверёк перед прыжком. Итачи поворачивается в его сторону, собирается что-то сказать, но останавливается, когда я опускаю руку на его плечо.       — Саске. — Голос звучит резче, чем хотелось бы, но я не знаю, как сделать его мягче. — Ты всё видел? — Он быстро кивает, не проронив ни звука. — Что ты запомнил в последней связке? — Подхожу к нему, опираясь мечом на плечо.       Он медлит секунду, делает шаг на землю двора, спрыгивая. Подходит, забирает боккен. Хмурится, глядя на него и на свои руки, чуть кривится, словно сам разочарован в своих возможностях. Выдыхает, осматривает двор и выбирает в качестве оружия деревянную катану поменьше. Хотя для него она будет полноразмерной, как мой боккен.       Саске поднимает катану, делает несколько пробных взмахов, крутит её в руках, пытаясь приноровиться к весу и балансу. Его маленькие мышцы напрягаются, брови слегка хмурятся от сосредоточенности. Но уже через пару пробных взмахов и стоек он уверенно кивает сам себе. И…       Ложный замах сверху, его маленькая рука взметнулась вверх, имитируя мощь, которой он ещё не обладает. Затем стремительно, почти незаметно, следует движение кистью — короткое, резкое. Маленькие пальцы крепко обхватывают рукоять, он перехватывает катану в левую руку, а правая соскальзывает вниз.       Тело Саске резко отклоняется в сторону, он приседает ниже, чем нужно взрослому, подстраивая движение под свой рост и вес, и одновременно выбрасывает ногу, пытаясь сделать подсечку. Всё схематично, без реальной силы, без скорости, но пугающе точно. Скопировано до мельчайших деталей. Не просто воспроизведение, как при первичном использовании Шарингана, — он анализирует и адаптирует.       — Что? — интересуется всё таким же спокойным и ровным, как у Итачи, тоном, но в нём слышится лёгкая неуверенность. — Я что-то сделал не так? Саске переводит взгляд с меня на брата. Потом обратно. Его шаринган всё ещё активен.       — Нет… Ты молодец. — Отдаю боккен Итачи. Тот берёт его молча, но я чувствую его взгляд — беспокойный, вопросительный. Пока ничего не говорю. Просто подхожу к Саске. — Он всё ещё стоит с катаной в руках — маленький, напряжённый. Ждёт. Кажется, он до сих пор не понимает, что сделал что-то необычное. Для него это просто — увидел, запомнил, повторил.       Опускаюсь перед ним на корточки. Мы почти одного роста — так, глаза в глаза. Протягиваю руку, за которой он пристально следит, и кладу ладонь ему на голову. Пальцы зарываются в тёмные волосы, взъерошивают их — грубовато, но без резкости.       — Хм. — Он зажмуривается на секунду, чуть заметно дрогнув. Я так редко к нему прикасаюсь? Мотает головой, как котёнок, которому мешают смотреть, а когда открывает глаза — они снова чёрные. Шаринган погас.       — Молодец. Серьёзно. — Усмехаюсь — кажется, по-доброму и ободряюще. С гордостью. Саске смотрит на меня, в глазах — скорее, осторожное удивление. Как будто он ожидал другого. Как будто не привык, что его хвалят. — Завтра повторим. С тобой. Если хочешь. — Саске кивает. Медленно, но без колебаний.       Два томоэ. Он даже не заметил, как они активировались. И не заметил, как погасли. Итачи за моей спиной выдыхает — тихо, едва слышно. Не оборачиваюсь. Всё ещё смотрю на Саске. На его чёрные глаза. На то, как он сжимает деревянную катану — крепко, уверенно. Убираю руку с его головы и выпрямляюсь.