Уильям-Уилсон

— Эй, приятель, что-то неважно выглядишь. Тебе бы поискать еды, пока не стемнело, – и внезапно наступила тишина. Но, скорее всего, это была не тишина – осознание этого пришло не сразу, так как голова его продолжала гудеть, а шум продвигающейся по сосудам крови заглушал всё то, что происходило за пределами организма. Он так и лежал, одолеваемый головной болью, в ожидании её ослабления, пока среди этого монотонного гула он не отметил скрипящий тяжёлый звук прямо над ухом. Вдруг он почувствовал тёплое смрадное дыхание на лице и смутно различил тёмную серую массу, нависшую перед ним в момент, когда он распахнул глаза. Прямо над ним оказалась гигантская морда чудовища, которое, видимо, уже хотело полакомиться ещё тёплым мясом. Оно смотрело на него пустыми чёрными глазами, а ещё обнюхивало. Он быстро отскочил от потенциально опасного зверя. На самом деле это было нечто похожее на овцебыка. Монстр был коренаст, лохмат, на его большой голове располагались массивные ветвистые рога, на которых человеку больно не хотелось оказаться. Зверь продолжал безучастно разглядывать незнакомца, пережёвывая сухую траву. Потом животное тяжело повернулось к нему массивным задом, махнуло хвостом и побрело в неизвестном направлении, хотя известного направления здесь не было. Со всех сторон его окружала чащоба, но вовсе не мрачная, хотя небо и было затянуто густыми тучами. Не сразу он понял, что это берёзы добавляли света чащобе, рассекая белыми стволами полусумрак. Человек постоял немного в той же «оборонительной» стойке, наблюдая, как неспешного от него удаляется овцебык, а потом, ощутив усталость в ногах, опустился на землю, выстланную густым мягким мхом. Взмокшая от пота рубашка тут же холодным пластырем прилипла к его спине. Он лихорадочно трясся, рассматривая убранство приютившей его дикой природы и уже было хотел закричать, как вдруг понял, что кричать бесполезно – крики не вернут его обратно домой, не заберут бестолковости, которой в нём, по его же наблюдениям и сплетням окружавших его людей, было хоть отбавляй. Он снова окинул взглядом чащобу, в которой остался один. Дальнейшая перспектива была отнюдь не весела: либо он умрёт, став чьим-то обедом, либо же одичает и сделает обедом других. Сидеть на мягкой подстилке изо мха было относительно приятно. Усталость и головная боль потихоньку стекали, словно бы сочились, уходя сквозь землю, а вместо них подступала волна злости, навевающая безвольные мысли. Я не могу здесь остаться… Тут опасно... А дальше неизвестно, что будет. Надо идти. Он встал и пошёл. Обходил стволы упавших старых деревьев, продирался сквозь чащу молодого осинника; сухая сеть паутины прилипала к его лицу, неприятная, плотная, и он подумал о том, какие здесь должны быть пауки. Говорят, когда много паутины в лесу, лето обязательно будет долгим и жарким. Ему не особенно в это верилось: от земли уже сейчас веяло холодом осени, отчего пальцы на ногах потихоньку начали остывать. По дороге ему встречались редкие кусты с ягодами, которыми он заполнил все карманы. Он шёл осторожно, чтобы на шум не прибежал какой-нибудь хищник и не сожрал его. Вроде бы какое-то время назад человек без устали трудился в своей лаборатории над замысловатым механизмом, который мог бы его прославить на весь мир. Мужчина мечтал сделать колоссальную услугу всему человечеству, создав вечный двигатель и воплотив тем самым в жизнь мысленный эксперимент Джеймса Максвелла. Он бы смог обеспечить энергией весь земной шар. Его имя бы записали во всех учебниках физики и истории, невзирая на многочисленные неудачи в медицине и порчу репутации столь известной фамилии. Его бы сравнили с Господом Богом, в которого он старательно не верил, но боялся, как какого-то подкроватного монстра, которым пугают непослушных детей. Эта машина смогла бы углубить на несколько километров пропасть между человеком и природой, она смогла бы окончательно перерезать пуповину, соединявшую их, превращая природу в атавизм, вплоть до полной её редукции. Но мог ли мужчина знать, что это окажется ловушкой? Мог ли он знать, к чему приведёт его рвение? Мог ли он догадываться, что сам останется наедине со стихией? Но даже если природа отпадёт, как хвост у лягушонка, человек всё равно будет испытывать чувства почти точно такие же, какие испытывал многие тысячелетия назад. Только тогда к поединку с природой он был подготовлен гораздо лучше. Раздумывая над перспективами изобретения, идею которого нашептал ему странный голос из радио, он подумал о том, что когда-то, в доисторические времена, человек жил в лесу. Лес служил ему домом, кормил, одевал, оберегал. А человек совершил вполне естественный поступок, неотвратимый с исторической точки зрения и довольно неосмотрительный с житейской – вышел из леса и расстался с ним навсегда. И это место уже перестало служить ему домом. Истончилась связь, соединяющая человека с природой. Часа через два, когда перед ним открылась небольшая поляна, он понял, что лучше всего сделать небольшой лагерь именно здесь. Он взял камень и начал им делать метки, чтобы понять, куда ему двигаться в том случае, если он потеряет ориентиры. Мужчина начал собирать хворост и дёргать сухую траву, чтобы сделать себе хоть какой-нибудь костёр.

***

Лёгкий ветер набежал на кроны высоких берёз, прошелестел что-то и тут же унесся. Грузный шмель, отяжелевший за лето, деловито прожужжал и погрузился в голубой бокал колокольчика - и цветок дрогнул, склонился к земле. Дятел-трудяга упорно выколачивал свой насущный хлеб, сосредоточенно, прерываясь лишь на короткое время. Вдалеке прокричала какая-то одинокая птица, так и не показавшись ему на глаза… Наверное, были и другие звуки, но он ещё не умел их распознавать. Человек сидел перед кучей сухих веток и бил друг о друга кремень в надежде высечь искру. Удача. Одна попала на сухое сено – то задымилось. Мужчина начал судорожно дуть на него, чтобы тление перешло в горение. — Так-с, – он подложил парочку сухих сморщившихся листьев. Те вспыхнули. Как только это случилось, он тут же кинул немного сена, и огонь стал чуть больше. Так человек подкладывал материал, пока костёр не стал достаточно большим, чтобы загорелась кучка сухих веток. — С костром я управился. Можно сказать, что полноценное место для ночлега почти готово, – перекусив найденными ягодами, он отряхнул руки и начал обустраиваться. Когда мужчина готовил место для ночлега, было тепло, даже жарко. Но стоило улечься на влажную землю – хоть и покрытую ветвями берёзы, сухой травой и палой листвой – как сразу же почувствовалось дыхание холода. Сначала он пробовал лечь как можно ближе к костру, но вскоре убедился, что это не принесёт никакого облегчения: ноги нестерпимо жгло через обувь, то и дело приходилось их подгибать, а всё тело мёрзло ничуть не меньше прежнего. Тогда он ещё наломал веток и насобирал листвы и, постелив их, попробовал уснуть, зарывшись в них с головой и сжавшись. Но так тоже не удавалось согреться. Мороз проникал под одежду и навевал зябкие мысли о наступающей или прошедшей зиме. Холод был жуткий. Так ему, по крайней мере, казалось. Стыли ноги, руки, грудь, спина, даже лицо. Часто приходилось вставать, подбрасывать ещё веток. Он думал, что собрал их достаточно, а весь запас огонь сожрал почти моментально. Единственное, что ему оставалось в таком положении, это сесть поближе к костру - только так можно было согреться и бросать в него кусочки подстилки. Мужчина решил бодрствовать до тех пор, пока сон его окончательно не сморит. Он сидел, обтачивая кусок кремня о камень, глядя в огонь и не в силах отвести глаз от него. Алые лепестки горящих ветвей плавно возносились к ночному беззвёздному небу, закутанному в плотные тучи; они долго тлели и, не успев погаснуть в полёте, так же плавно опускались обратно в костёр. Тихо, безветренно… Ему тут же вспомнилось то, как он не пренебрегал сном – ночами напролёт возился на чердачке зимней виллы, который стал для него рабочим кабинетом, обителью. А в поздний час, когда всё заходило в тупик, спускался мрачный и совершенно не в настроении, чем иногда мог испугать кого-нибудь из обитателей. Ему вспомнилось, какой же, по его мнению, была неудобная кровать, что каждое утро он просыпался с болями в межрёберных мышцах и проклинал почти весь белый свет. Но сейчас он чувствовал себя полнейшим идиотом. Так человек сидел, наблюдая за танцем огненных лепестков, иногда вороша костёр, чтобы прогорали ветки. Наконец, на него стала находить дрёма, и он начал клевать носом. Мужчина повалился на бок и укрылся остатками подстилки.

***

Утро он встретил внезапно. Человек проснулся оттого, что какой-то мелкий камушек поцарапал ему затылок. Он был обездвижен, протаскиваемый кем-то впереди, кем-то, кого он не мог увидеть. Потом мужчина понял, что его закутали в полотно из паутины. Сверху на него попадали мелкие капли: то ли морось, то ли просто туман. Но увидев, что небо было абсолютно чёрное, он предвкусил свой дальнейший путь в абсолютно промокшей одежде – если, конечно, подобный путь будет. Наконец, тяжёлая капля упала ему в центр лба, как бы поцеловав. Человек продолжал лежать, обессиленный и сонный, полный безразличия к своей судьбе, словно это был страшный сон, и вот-вот он должен проснуться от прихода горничной с подносом, на котором будут сладкие тосты и чашка крепкого-крепкого кофе. Он не обращал внимания на поменявшийся цвет леса… хвойного леса, хотя отчётливо помнил, что засыпал он на поляне, окружённой берёзами. Но это лишь страшный сон, верно? Осознание того, что это не сон, пришло внезапно: очередной камень прошёлся по затылку, только в этот раз булыжник был крупнее и острее, отчего бедняга мучительно замычал, стиснув зубы. С трудом он приподнял голову и ахнул от натурального ужаса, увидев двух пауков, каждый из которых был размером с бульдога. Они перебирали длинными щетинистыми лапками, что-то шипели и потирали хелицерами, из которых сочился яд, друг о друга. Толпа мурашек пробежала по его телу, мышцы напряглись, волосы на исцарапанном окровавленном затылке зашевелились, зрачки от ужаса расширились, сердце стало биться на порядок быстрее, а давление подскочило – включился защитный механизм. Если ранее, завидев хоть мелкого безобидного паучишку, он начинал искать хоть что-нибудь, чтобы убить тварь и не оставить от неё даже следа, то сейчас он был готов потерять сознание, так как в глазах начали бегать цветные круги, а разум помутился. Кокон, в который его запаковали, был прикреплён к нижней части чёрного брюшка одного из пауков – там, где находятся паутинные бородавки. Человек попытался высвободить одну руку, но паутина была настолько плотной, что разорвать её было очень трудно. Но тут он вспомнил про кусок кремня в кармане. С превеликим трудом мужчина дотянулся до кармана штанов и достал оттуда заострённый кремень. Он потихоньку начал прорезать путь для руки, чтобы освободить вторую, а там уже полностью выбраться из шёлковой тюрьмы. Он старался как можно аккуратнее и без лишних движений перерезать паутину, так как знал, что эти отвратительные твари, малейшее упоминание которых заставляло его трястись, обладают высокой механорецепцией благодаря своим щетинкам, что располагались на всём их отвратительном теле. Поэтому малейшее неаккуратное движение могло стать последним. Он чувствовал, как руки его трясутся, как на лбу появляется испарина, а дышать становится всё труднее – воздух будто бы превращался в джем, и дыхательные пути просто не позволяли проникнуть ему в лёгкие. Наконец он освободил правую руку. Параллельно с прорезанием пути к свободе для тела, он прорывал его и для ног и понял, что надо действовать быстро, так как за тёмными хвойными деревьями виднелся отвратительный кокон, который шевелился, и из него доносилось мерзкое шипение членистоногих. — Сейчас или никогда! – подумал он, и, резко дёрнувшись, разорвал кокон, перерезал паутину, соединяющую его и брюшко паука, а потом сломя голову побежал, куда глаза глядят. Но пауки не хотели так просто отпускать свою жертву, которая стала бы их обедом. Один из них, напоминавший паука-отшельника, в несколько прыжков почти нагнал беднягу и готов был уже вцепиться ему в спину хелицерами, как тот резко свернул и побежал в другую сторону. Ноги человека не слушали – они то и дело подгибались, натыкались на камни или неаккуратно ступали меж выступающих корней высокорослых сосен. Позади него угрожающе шипели пауки, он оглянулся и не заметил, как один из них возник прямо перед ним и накинулся на него. Когда тварь навалилась на него, мужчина почувствовал ужасный смрад, исходящий от его челюстей, которые уже приближались к шее. Он хотел уже смириться со своей участью, тем более на подходе уже были паучьи собратья, и спасения человеку уже не от чего было ждать. Но, словно природа сжалилась над новичком, раздался протяжный гром, и в одну из сосен попала молния, отчего та загорелась ярким пламенем и повалилась на землю, раздавив часть пауков. В этот момент отвратительное членистоногое, восседавшее на нём и прибившее своими педипальпами человеческие ноги к земле, отвлеклось на мгновение, а бедолага собрал последние силы в кулак вместе с кусочком заточенного кремня. — Бей по глазам! – закричал он и начал вонзать кремень в глаза пауку, оставляя его почти без всех шести. Отвратительная вонючая масса прыснула ему на лицо и попала даже на зубы и язык, отчего рот его наполнился пенистой слюной, расплескиваемой им при каждом наносимом ударе. Один раз он запнулся, когда тварь схватила его передней педипальпой за руку и вцепилась ему хелицерами в предплечье, пустив яд в кровь. Человек истошно закричал, схватив паука за щетинистую головогрудь, чтобы вытащить острые отростки, но, казалось, чем старательнее он пытался отодвинуть тварь, тем сильнее та впивалась ему в плоть. И тут он начал бить кремнием по хелицерам. Тварь встала на задние лапы без глаз и без челюстей, надрывно рыча и беспорядочно дёргая двумя передними педипальпами, стараясь нащупать негодяя, оставившего его без зрения. Но он быстро отполз от паука и нанёс финальный удар в сердце на поверхности брюшка. Членистоногое издало последнее протяжное рычание и пало на землю. Человек смотрел на отвратительное создание, из чьих желез сочились гемолимфа и яд. Он жестоко пнул паука носком башмака в брюшко и резко вытащил из руки хелицеры, после которых остались две дыры с ядом и каким-то гнильём, застрявшим в челюстях твари. Дождь уже шёл во всю силу, увлажняя испачканную одежду и смывая с лица отвратительную смесь яда и гемолимфы. Мужчина начал отплёвываться и протирать лицо ладонью. Снова до его ушей донеслось кряхтение собратьев убитого, и он поспешил убраться от этого ужасного места куда подальше.

***

Человек старался бежать как можно быстрее, но слабость его одолевала – яд уже начал действовать. Когда шипение пауков утихло, он остановился в небольшой канавке под корнями деревьев и лёг на холмик, обеспечив себе тем самым «покой». Мужчина снял с руки митенку и начал осматривать укусы. Кожа вокруг них покраснела, опухла, сами раны практически горели, и из них сочилась кровь, мешаясь с ядом и прочей грязью. Он скрутил митенку в плотный жгут, который наложил выше локтевого сгиба, но ниже плечевого сустава, чтобы сузить просвет сосудов, по которым тёк яд. Человек подставил лицо дождю, открыв рот, чтобы прополоскать полость рта и избавиться от всякой дряни. Набрав побольше слюны, он стал «промывать» рану. На данный момент его единственным спасением была слюна, обладающая бактерицидными свойствами благодаря ферменту лизоциму. Он знал это, потому что не раз обращался к антисептикам во время работ в лаборатории, расположенной на чердаке зимней виллы. А точнее во время несчастных случаев, вроде разбившейся на мелкие кусочки посуды, или ожогов, или вплеснувшемуся из пробирки реагенту. В аптечке у него всегда были антисептические препараты, которые как раз и содержали лизоцим. Когда рана не имела в себе ничего чужеродного вроде грязи или остатков паучьего обеда, он снова прополоскал рот и начал отсасывать яд из раны. Так он мучился минут десять, пока не почувствовал обычный вкус крови – металлический. Потом он достал из кармашка жилета платок, чудом оказавшийся чистым, и перевязал им места укусов. Человек лежал неподвижно, наблюдая, как течёт вода с листьев, как она струится по корням и льётся с неба. Он ощущал обезвоживание от действия яда, поэтому невольно выполз из канавки и подставил лицо дождю, пытаясь напиться. Все его патологическая брезгливость часа два назад куда-то спряталась. Видимо, она спряталась вместе с комплексами за широкую спину страха за жизнь. Так он стоял и пил. Его одежда пропиталась кровью, ядом и гемолимфой паука, потом и грязью, прилипла к телу холодным компрессом, в котором он не нуждался. Рубашка его приобрела жёлто-серо-розовый цвет, а красная жилетка потемнела от влаги и потяжелела. В голове он благодарил Бога, хотя не верил в него, за то, что тот всё-таки дал ему чуточку храбрости в момент драки с пауком. Но он всё равно его ненавидел и проклинал за то, что оказался в этом незнакомом ему месте. Помимо этого в его голову лезли непонятные нашёптывания, такие же, когда он был в полном отчаянии, сидя в лаборатории на чердачке зимней виллы, не пуская туда никого и сам не желая оттуда выходить. Нашёптывания становились всё громче – это, видимо, действие яда начало сказываться на его психике. Зря он встал. Лес вокруг него становился чёрно-белым и мелкие тени, как мушки, запрыгали по периферии его поля зрения. Человек беспокойно водил глазами по деревьям, и тут увидел тень вдалеке. Она не принадлежала животному, так как стояла ровно. Она не двигалась, просто стояла – наблюдала. В какой-то момент ему показалось, что тень приближается к нему, когда он моргал. — Это действие яда, - говорил он себе, — поспишь и всё должно пройти… Нужно сделать ночлег… И не успел он ступить, как под ногами его проскользнуло нечто чёрное, змееподобное. — Змея! – воскликнул он, отпрыгнув. Он оглядывал траву, аккуратно ступая, чтобы найти хоть что-нибудь сухое для костра. Мужчина собрал не так уж много всего – несколько крупных веток, мох и пару пучков травы. Он даже нашёл куст с ежевикой и съел всё сразу. Дождь в какой-то момент ослабился, и лишь холодные редкие капли тревожили мужчину. Неожиданно он как-то очень уж надсадно закашлялся. Оказывается, к нему в рот залетела муха, и он ненароком проглотил её. Тут дождь перестал лить, и тучи, кажется, стали расходиться над ним, и дневное солнце проблеснуло между надрывами небесного полотна. Он решил этим воспользоваться и, найдя сухой участок земли, прикрытый кроной дерева, начал разводить костёр. Наконец он недвижимо сидел и обсыхал, чуть опустив голову. Если так он провёл свой первый день в дикой природе, то что же преподнесёт ему дальнейшая жизнь? Мужчина этого не знал, но был уверен в одном – если он выберется из этого Ада, то ничего ему больше не будет страшно. Шёпот в голове усилился. Он отчетливо слышал как кто-то что-то говорит: — Ьнерап, оконидо? Онсапо? Адюс лапоп отч, невонив. Енм Игомоп. Игомоп. — Что? – он огляделся по сторонам. Никого не было. Только он и костёр, греющий его. Тут человек потянулся за очередной веточкой и почувствовал, что его рука соприкоснулась с чем-то холодным и плотным. Он обернулся и вскочил на ноги, готовясь бежать. Черная масса, чем-то напоминающая кабана, лежала почти около него и наблюдала, ничего не делая. Если пауки размером с бульдога вызывали у него потерю сознания, то это не влезало ни в какие рамки разумного. Что это такое было? Живое ли оно вообще? Или просто это его галлюцинация, вызванная ядом паука? Существо встало на многочисленные лапки, напоминавшие щупальца, и подошло к костру. Оно посмотрело на бедолагу, потом на костёр. Существо поднялось на задние лапки и накрыло всем своим телом огонь, затушив его. — Игеб! Игеб! Игеб! Ясйасапс нослиУ! – забило в голове, и существо возвысилось над ним, раскрывая широкую черную пасть. Человек успел увернуться от нападения существа, но голова его кружилась, и в глазах всё приобрело чёрно-белый цвет. Существо начало подползать к нему. Мужчина спохватился и снова побежал, хотя чувствовал, что силы его медленно покидают, словно сосуд его жизненных сил прохудился и его содержимое по капле уходит в землю. Навстречу ему выскочил… попугай. Чёрный-чёрный, на паучьих лапах, он приближался к нему, разинув клювовидную пасть и готовясь откусить голову. Он пригнулся и продолжил бег, пытаясь скрыться от чудовищ. — Кажется, я начинаю верить в бога, - спешно заключил он, — раз такая мерзость существует. Мужчина оглянулся назад и не заметил сучок, торчавший из-под земли. Сила тяжести потянула его вниз по склону и придала ему небольшое ускорение. Он проехался по пологому склону и влетел в ягодный куст, где и потерял сознание. Последнее, что он услышал, перед тем, как кануть в небытие было: — Скоро ты всё поймёшь, Уилсон. Сладких снов.