Против ветра. Сломанные игрушки

Гарри проснулся, потянулся, довольно жмурясь, и перевернулся на спину. Давно уже он не спал так хорошо. Кровать почему-то казалась ему мягче, чем обычно, подушка — не такой плоской, а воздух — на удивление свежим, хотя в чулане не было окна, а надолго открывать дверь, чтобы выветрился неприятный, пусть и едва ощутимый, затхлый запах, Гарри не рисковал. По его расчетам, тетя Петунья давно уже должна была проснуться — странно, что она не разбудила его. «Наверное, случилось что-нибудь непредвиденное», — подумал Гарри; мысли спросонья текли вяло, лениво. Строить предположения о том, что именно, не хотелось — он еще не до конца проснулся и хотел немного понежиться в постели, не забивая голову всякими Дурслями и их проблемами. Ведь сами они никогда не интересовались проблемами Гарри. Гарри зевнул, машинально прикрывая рот ладонью, потом вдруг подскочил, чуть не свалившись на пол, широко распахнул глаза и завертел головой по сторонам: он вспомнил все события вчерашнего дня и хотел убедиться, что ему не приснилось... Нет, не приснилось. Без очков все расплывалось перед глазами, но даже сейчас ему было понятно, что он находится не в чулане, а в своей новой комнате. За окнами пели птицы, внизу, на первом этаже, слышались чьи-то легкие шаги, летний ветерок шевелил занавески и играл краем покрывала. Гарри разрывался между слезами и желанием счастливо улыбнуться. Вчера вечером он плакал, кажется, несколько часов, и даже сам не заметил, как заснул. Теперь кожу лица неприятно стягивало от высохших слез, и Гарри готов был поспорить, что глаза у него красные. Наверное, Гарри должен был благодарить Бога и судьбу за этот новый дом, новую жизнь, родителей, которые любили Гарри и заботились о нем. Но обида на Поттеров, казалось, не утихла со вчерашнего дня, а даже стала сильнее. Хотя, конечно, глупо было чувствовать себя несчастным, когда сбылись все твои самые заветные мечты. Поэтому Гарри поклялся, что больше не будет думать о Дурслях, о Джастине — это ведь не его Поттеры отдали дяде с тетей, а Гарри, — о своем чулане под лестницей и о Дадли тоже. В его жизни больше не было места дяде, тете и Дадли. И чулану. Гарри долго умывался холодной водой — зеркало наблюдало за ним, но молчало — почистил зубы и наскоро пригладил волосы расческой. Потом он оделся, раздернул шторы, впуская в комнату солнечный свет, какое-то мгновение любовался ей — высоким потолком, обоями, игрушками, светлыми полами — затем выскочил в коридор и бегом спустился по лестнице вниз. На последних ступеньках он притормозил, расправил, как мог, складки на футболке — она досталась ему от Дадли, поэтому была на несколько размеров больше, чем нужно — снова пригладил волосы и пошел вперед уже нормальным, медленным шагом. Лили была в кухне — напевая, поджаривала на сковородке хлеб — и тут же обернулась, когда услышала его шаги. — Доброе утро, — сказал Гарри. — Доброе утро, дорогой, — ответила она так нежно, что сердце Гарри пропустило удар. — Иди, разбуди Джеймса, хорошо? И будем завтракать. Гарри кивнул, поднялся на второй этаж, пересек коридор и неуверенно толкнул ту дверь, которая вела в спальню его родителей. Он немного боялся того, как отреагирует Джеймс, если Гарри разбудит его — не рассердится ли? — но, к счастью, тот уже встал и сейчас искал что-то в шкафу. — Уже проснулся, сынок? — бодро спросил он, заметив Гарри, замершего на пороге. Гарри кивнул, помялся немного и произнес, чувствуя себя почему-то очень глупо: — Лили сказала разбудить тебя... Он даже чуть было не ляпнул «вас», но к родителям, конечно, не нужно было обращаться на «вы». Несмотря на то, что Гарри удалось избежать оговорки, лицо Джеймса стало расстроенным — хотя, как ни старайся, Гарри не мог понять, что сделал не так. — Ох, Гарри, — вздохнул Джеймс, подошел к нему, присел на корточки, глядя в глаза, и серьезно спросил: — Почему ты называешь ее по имени, сынок? Ведь мы — твои родители. Мама и папа. Ты все еще обижен на нас? Нет, я все понимаю, но, Гарри, и ты постарайся понять... Так вот оно что. Нет, Гарри обижался, конечно, но причина-то была вовсе не в обиде. — Я... еще не привык, — сказал он почти искренне. По правде говоря, Гарри назвал ее так, потому что и в мыслях говорил о Поттерах «Лили» и «Джеймс», а вовсе не «мама» и «папа». А чего они, собственно, хотели? Чтобы после первого же дня знакомства Гарри начал относиться к ним так, словно знал их всю жизнь? Те — первые — полтора года своего детства Гарри в расчет не брал, потому что не помнил из них ничего, кроме вспышки зеленого света и высокого смеха... Впрочем, порой ему казалось, что и смех придумал он сам — теми ночами, когда вздрагиваешь от каждого шороха — или что ему все это просто приснилось, а он запомнил, поверил, отложил в памяти — не больше. — Но я... — он хотел сказать «постараюсь» или «привыкну», но Джеймс вдруг перебил его, произнес со вздохом: — Прости, — его глаза были виноватыми. — Я не хотел давить на тебя, Гарри. Конечно, тебе нужно время... — он поднялся, отошел к окну, потом обернулся и ласково добавил: — Скажи маме, что я скоро спущусь. Завтракали в молчании. Джеймс напряженно размышлял о чем-то, Гарри сосредоточенно резал омлет, Лили, хмурясь, наблюдала за ними обоими, но ничего не говорила. Напряжение ушло, когда уже знакомая сова принесла газету и уронила ее в тарелку Лили — брызги полетели во все стороны, Лили охнула, Джеймс фыркнул от смеха, и только Гарри промолчал, делая вид, что все так же увлечен едой на своей тарелке. Несколькими взмахами палочки Лили очистила и газету, и стол, и свою одежду, укоризненно сказала сове: — Осторожнее нужно, Шебби, — так, словно та могла понимать ее. Шебби только насмешливо ухнула в ответ. Тогда Лили, улыбаясь, погрозила ей пальцем, затем развернула газету и быстро пробежала ее глазами. Гарри заметил, что фотографии в газете тоже двигались, как и те, которые висели на стене. «Ежедневный пророк», — гласила надпись на обложке. — Представляешь, — неожиданно сказала Лили Джеймсу, — эта отвратительная женщина, Мэдисон Селвин, хочет протолкнуть очередной закон об оборотнях. Мало того, что благодаря таким, как она, оборотней отказываются даже принимать на работу, так они еще и хотят ограничить их появление в людных местах... Ты представляешь? Это значит, что Рем не сможет даже посещать Косой переулок... — она задохнулась от возмущения. — Подумать только, какая глупость, какая ненависть! Это... Я даже... — Не волнуйся, — успокаивающе произнес Джеймс, хотя было видно, что новость рассердила и его тоже. — Всем прекрасно известно, что весь месяц, за исключением одной ночи, оборотни не представляют никакой угрозы. Ей не удастся... — Да, но, помнится, мы говорили также и о запрете на усыновление, если есть хоть одно несоответствие их дурацкому списку, и о... Ладно, — она вдруг остыла, сделала глубокий вдох и уверенно сказала: — Дамблдор этого не допустит. Гарри не понял толком, о чем шла речь, но ему не понравилось, что одно только имя Дамблдора успокоило Лили за несколько секунд. Очевидно, что Поттеры слишком сильно верили в этого человека — при том, что Гарри, напротив, питал к нему глубокую неприязнь. Если Лили и Джеймс, несмотря ни на что, были и оставались родителями Гарри, то Дамблдор, убедивший их отдать его, не был для Гарри никем. Поэтому, конечно, значительную часть своей обиды Гарри перенес на него. И, в отличие от Поттеров, к Дамблдору он не питал никаких теплых чувств. Была только обида. И, как и обида на Поттеров, с каждым днем она все крепла и крепла — вот только в случае с Дамблдором нечему было сдерживать ее. Ничто не мешало ей порождать другие, более глубокие и опасные чувства. Тем временем Лили вспомнила о присутствии Гарри. — Я расскажу тебе об оборотнях на нашем сегодняшнем занятии, Гарри, ладно? — спросила она (Поттеры вообще старались объяснять Гарри все, что могло быть ему непонятно). — Но если говорить коротко, то среди них есть хорошие люди, а есть — плохие. Некоторые волшебники не понимают этого, считают всех оборотней злом и стараются как можно сильнее ограничить их в правах. Наш с Джеймсом друг — оборотень, и при этом — один из лучших людей, что я знала за всю свою жизнь. Поэтому мы очень близко к сердцу принимаем такое... такие... — она неопределенно кивнула в сторону газеты. Гарри тоже кивнул, показывая, что все понял. Потом Лили снова повеселела — смеясь, зачитала строчки из статьи какой-то Скитер, где та в ярких красках расписывала достоинства какого-то волшебника и его семьи. Судя по улыбкам Лили и Джеймса, тот был и вполовину не так хорош, как о нем говорили, а большую часть фактов Скитер взяла с потолка. Когда все встали из-за стола, Гарри по привычке понес тарелки к раковине, но Поттеры остановили его. Кажется, они снова были расстроены, и Гарри подумал, что вовсе не против, если кто-то будет расстраиваться из-за того, что он собирался помыть посуду. Это было намного лучше, чем если бы родители мечтали загрузить его работой. Джеймс взмахом палочки отправил посуду в раковину, где она, под восхищенный вздох Гарри, начала мыться сама, без чьего-либо участия. А потом Поттеры снова завели разговор о Дурслях. Гарри, как и вчера, отвечал неохотно, и в конце концов они перестали задавать вопросы и уверять, что теперь он может забыть про Дурслей и свои домашние обязанности. — Ты должен радоваться жизни, хорошо есть и крепко спать, играть с друзьями, учиться, наконец, если хочешь, — наставительно сказала Лили напоследок. — Но никакой посуды и уборки. Вообще, забудь все, чему учили тебя дядя с тетей, и все, что они тебе запрещали. Можешь делать то, что хочешь, идти, куда хочешь, брать, что хочешь. Мы не собираемся ничего тебе запрещать, милый, и сердиться тоже не будем. — У тебя такой изможденный вид, — добавил Джеймс. — Давайте лучше выйдем в сад — ты ведь там еще не был, верно? Хочешь научиться летать? Глаза Гарри загорелись от восторга, и Джеймс с довольным смешком потрепал его по волосам. Летать — это было бы здорово. Это была еще одна детская мечта Гарри — глупая, неосуществимая, как и большинство того, о чем обычно мечтают дети. Но вот и она тоже могла сбыться. — А наше занятие? — спросил Гарри, с надеждой глядя на Лили. Она оправдала его ожидания, когда мягко произнесла: — Мы проведем его после обеда, Гарри, дорогой. На улице замечательная погода. К тому же, тебе только пойдет на пользу, если ты будешь больше времени проводить на свежем воздухе. Гарри просиял улыбкой, которая отразилась на лицах родителей, как в зеркале — они были рады видеть его счастливым. — Я схожу на чердак за метлами, — сказал Джеймс, — а ты пока поброди по саду, осмотрись. Только не выходи за ворота один, договорились? Это опасно. К тому же, ты еще не знаешь здешних мест и запросто можешь заблудиться. — Договорились, — отозвался Гарри. Он еще раз улыбнулся родителям и вышел — почти выбежал — в сад. Если сравнивать с двориком Дурслей, сад Поттеров мог показаться огромным. На самом деле он был, конечно, не таким уж большим, но определенно больше, чем те, в которых Гарри доводилось бывать. Здесь росло множество деревьев — и высокие, уже старые, и совсем еще молодые — пестрели цветы, высокая трава щекотала ноги Гарри в том месте, где заканчивался верх стоптанных кроссовок. От ворот до крыльца вела достаточно широкая дорожка, посыпанная гравием, а от нее в сторону отходили тропинки поменьше. Забор вокруг участка был достаточно высоким — даже взрослому человеку вряд ли удалось бы заглянуть через него. Гарри это очень понравилось: он терпеть не мог Тисовую улицу, где все соседи украдкой наблюдали друг за другом и потом сплетничали на своих кухнях о том, что и у кого произошло. Беседка стояла за домом — небольшая и уютная. Рядом находилась скамейка, а еще одна стояла перед домом — совсем рядом с крыльцом. И еще здесь было поле — как там сказал Джеймс — для квиддича? — вокруг которого даже построили трибуны. На них могло поместиться человек от силы двадцать, но смотрелось все это довольно внушительно. — Моя гордость... — произнес Джеймс у него над ухом, и Гарри подпрыгнул от неожиданности. — Я уже почти закончил — осталось дождаться, когда прибудут кольца, и установить их. Мы пока не будем играть в квиддич — для начала тебе бы научиться держаться в воздухе. Но скажу по секрету, что у всех Поттеров талант к полетам. Думаю, ты не станешь исключением. В руках Джеймс действительно держал две метлы. — Джастин взял свою метлу к Уизли, — сказал Джеймс, щурясь от яркого летнего солнца. — Поэтому я дам тебе свою, а сам полетаю на одной из более старых метел. У нас на чердаке их с десяток, — он улыбнулся, — потому что, ты же понимаешь, сложно удержаться и не купить новую, усовершенствованную модель. Вот, держи, семисотый Нимбус. Гарри эти слова ни о чем не говорили, но он послушно взял у него метлу и принялся с интересом ее рассматривать. На первый взгляд, эта метла ничем не отличалась от тех, которыми обычные люди подметали пол. Джеймс показал ему, как нужно держать метлу и как на нее садиться. Гарри сел, послушно выполняя его инструкции. — Отлично, — жизнерадостно произнес Джеймс. — Теперь немного оттолкнись ногами от земли. Не сильно, а только чуть-чуть, чтобы... Гарри уже не слышал его. Он оттолкнулся, и ветер тут же ударил в лицо, отбрасывая волосы назад, забрался под футболку, надув ее вокруг его тела, как абажур вокруг лампы. Хлопали широкие штанины, говорил что-то Джеймс, свистел в ушах ветер — и все это сливалось в какой-то монотонный гул на краю сознания, на который Гарри больше не обращал никакого внимания. Он был поглощен новыми, неведомыми раньше ощущениями. Это было так... ярко, сильно, и в то же время чисто, что просто дух захватывало. Казалось, все тревоги и страхи, все обиды, вообще все плохое, что было в его жизни, осталось на земле. Гарри думал, что испугается высоты, но теперь, когда он уже был в воздухе, он ничуть не боялся. Были восторг, счастье, ощущение безграничной свободы и еще странное теплое чувство, как будто после долгих странствий он наконец оказался дома. Его лицо озарилось улыбкой, и Гарри потянул рукоятку метлы на себя, чтобы взлететь еще выше. — Гарри, осторожнее! — крикнул Джеймс. Он тоже оседлал метлу, поспешно взлетел и завис в воздухе напротив Гарри. Только тогда тот заметил его. — Прости, — сказал Гарри радостным, чуть задыхающимся голосом. — Это так... так... я никогда не чувствовал ничего похожего! — его лицо сияло, и Джеймс не мог не улыбнуться в ответ. — Будь осторожнее, — произнес он и потом добавил, словно не мог удержаться: — Ты очень хорошо держишься на метле, сынок. Я ведь говорил, что у тебя все получится, говорил, а? — он рассмеялся. — В свое время я сам играл в квиддичной команде Гриффиндора; многие считали, у меня талант, и небезосновательно. А Гриффиндор — это один из четырех факультетов в Хогвартсе, самый лучший, — он снова задорно рассмеялся. — Хотя не слушай, что я тут болтаю... Каждый факультет по-своему хорош. — А что такое квиддич? — спросил Гарри. Джеймс хлопнул себя по лбу и принялся путано и с огромным энтузиазмом объяснять правила игры, постоянно срываясь на восторженные восклицания и так размахивая руками, жестикулируя, что Гарри испугался, как бы он не упал с метлы. Потом Джеймс посмотрел на Гарри, понял, видимо, что Гарри вряд ли разобрался хотя бы в половине того, что он говорил, и немного виновато сказал: — Я дам тебе книгу о квиддиче, что скажешь? Помню, сам ее в детстве читал — там очень доходчиво написано. А потом уже объясню еще раз и покажу все наглядно, идет? Тогда Гарри тоже рассмеялся. — Хорошо, — согласился он. — Вот и славно, — Джеймс подмигнул ему, сделал в воздухе петлю и немного покружил вокруг Гарри. — А теперь давай учиться летать. И держись крепче, не упади, смотри мне, — его тон был шутливым. Летать у Гарри действительно получалось так хорошо, будто он занимался этим с самого детства. Он быстро разобрался, как нужно разворачиваться, как спуститься пониже, а как резко подняться вверх, как заворачивать плавно, чтобы метлу не заносило в сторону... Они с Джеймсом спустились, только когда Лили — она, видимо, уже какое-то время наблюдала за ними в окно — крикнула, что обед готов, и чтобы они не задерживались слишком сильно. Тогда Гарри и Джеймс облетели дом, затормозив у самого крыльца, и Джеймс понес метлы на чердак, а Гарри побежал мыть руки. Он впервые чувствовал себя не лишним здесь, а своим, любимым, счастливым, нужным... Но это ощущение исчезло, стоило ему за обедом наткнуться взглядом на фотографию Джастина. Тот, конечно, всегда жил так, всегда был счастлив, и они с Джеймсом, наверное, частенько летали, играли, дурачились, шутили и смеялись, тогда как Гарри плакал в темном чулане. На этот раз Поттеры спросили Гарри про его одежду, и он с тоской подумал, что они, наверное, никогда не оставят в покое тему Дурслей и не дадут ему забыть Тисовую улицу, как постепенно забывается страшный сон. Почему одежда такая большая? Почему выглядит такой потрепанной? Почему?.. У них, судя по всему, вопросов было не меньше, чем у Гарри к ним, только вот их вопросы всегда касались одного и того же. Они и не думали спросить, что Гарри чувствует, не обижен ли он на них, не мучает ли его что-то... Нет, их интересовали Дурсли, прошлое и будущее, но только не настоящее. Они словно забыли, что Гарри лишь вчера узнал об их существовании... что он обижен, растерян, иногда даже зол. Что он хочет забыть плохое и чтобы ему доказали, что он любим не меньше, чем Джастин. — Потому что это старые вещи Дадли, — ответил Гарри с раздражением. — Дурсли ведь не хотели тратить деньги на одежду для меня. Я почти всегда донашивал за Дадли, а он похож на кита, ну и вот... — тут Гарри понял, каким тоном говорил все это время, смутился и осекся. Но Поттеры не сделали ему замечания. Их лица снова стали огорченными, и Гарри в душе даже немного обрадовался: пусть поймут, как он жил, пока они растили своего Джастина, забыв про старшего сына... Наверняка не отказывая Джасу ни в чем, тогда как Гарри стеснялся своей одежды, мечтал, чтобы ему хоть раз досталось столько же десерта, как и Дадли... да чтобы он вообще ему достался — хоть немного... и ждал, ждал, ждал, что все изменится, и старался, как мог, но не получал даже похвалы. Потом ему снова стало стыдно за свои мысли. Да что это такое? Гарри не хотел быть таким злым, мелочным... жалким, чтобы радоваться огорчению в глазах родителей, тому, что ему удалось уколоть их, задеть за живое. — Простите, — сказал он. Лили недоуменно посмотрела на него, затем — словно невольно — бросила короткий взгляд на фотографию Джастина. «Скучает», — понял Гарри. И больше уже не чувствовал стыда и даже не понимал, зачем извинился. Лили и Джеймс, кажется, не понимали тоже. Они тут же стали заверять его, что купят ему все, что нужно: одежду, игрушки, книги, метлу, домашнее животное и вообще все то, чего ему так не хватает. Вот только в первую очередь Гарри не хватало совсем не этого, а понимания, раскаяния. Поттеры раскаивались в том, что отдали его, не догадываясь, как будут относиться к нему Дурсли, и что ему было там плохо. Как будто они были виноваты в том, что Гарри плохо жилось у Дурслей. Все это было так, конечно, но в первую очередь, считал Гарри, Поттеры были виноваты именно в том, что отдали его. Даже если бы Дурсли полюбили Гарри, как родного, он все равно был бы очень обижен на Поттеров. Да он бы просто не пошел с ними... наверное. Но Поттеры переворачивали все с ног на голову, меняли местами вещи первостепенной и второстепенной важности. Отдать — намного хуже, чем недоглядеть, пусть даже им казалось наоборот. Сначала они отдали его, поддались чьим-то уговорам, и только потом забыли про его существование. Черт побери... Гарри вообще не хотел думать о прошлом, потому что это неизменно очень расстраивало его. После обеда Поттеры дали Гарри какую-то одежду — как понял Гарри, раньше она принадлежала Джастину. С помощью магии ее подогнали по размеру, и Гарри неохотно переоделся. Теперь, в его понимании, донашивать одежду за Джастином значило то же самое, что и за Дадли. Подумаешь, что шорты и футболка Джастина сидели на нем лучше... — Дома мы носим маггловскую одежду, — сказал Джеймс. — Так делают многие волшебники, потому что это, конечно, намного удобнее, чем носить мантии, и практичнее тоже. В последнее время мода вообще претерпевает значительные изменения, черпая у магглов все больше и больше, как бы это не злило аристократию. И это правильно, я считаю. Гарри уже знал, кто такие магглы. А еще он был обижен и уже понял, что, кажется, ему ничего не будет, если он это покажет. Поэтому Джеймсу он ничего не ответил. Лили сидела в библиотеке — там, в самом углу, у большого двустворчатого окна, стоял тяжелый деревянный стол, окруженный массивными стульями с высокими спинками. На стульях лежали мягкие подушечки, на краю стола стоял цветочный горшок на круглой вязаной салфетке. И, хоть мебель и была достаточно громоздкой, она не казалась чужой в этом светлом просторном доме. Стеллажи с книгами уходили под потолок — здесь он почему-то казался выше, чем в остальных помещениях. Гарри не знал, сделали ли это магией, или у него просто разыгралось воображение. Тут и там стояли мягкие кресла с абажурами — включать, когда стемнеет — а пока библиотеку заливал мягкий солнечный свет. Несмотря ни на что, своего первого занятия с Лили Гарри ждал с огромным нетерпением. Лили почти сразу разочаровала его, напомнив, что колдовать он будет не раньше, чем ему купят волшебную палочку, то есть по достижении одиннадцати лет, но занятие все равно оказалось очень интересным. Лили рассказывала Гарри о быте волшебников. Рядом с ней лежали заранее подготовленные книги: время от времени она открывала одну из них и показывала Гарри какое-нибудь растение или животное, или какой-либо предмет, которым пользуются волшебники. Она говорила, чем мир волшебников отличается от мира магглов, какие слова существуют только у волшебников, а какие большинство из них не слышало ни разу в жизни. Гарри слушал ее, затаив дыхание, и даже не заметил, как пролетело несколько часов. Некоторые вещи он старательно записывал. Писать приходилось пером — Лили сказала, что хотя она по привычке иногда и пользуется ручками, но в Хогвартсе это не разрешено, и Гарри нужно привыкнуть к перьям и чернилам. У него получалось неплохо — коряво, но разобрать было можно. «Для первого раза — очень хорошо», — сказала Лили. Похвала обрадовала его, хотя Гарри и старался уверить себя, что это не так. Потом Лили дала ему несколько книг, заложила закладками главы, которые нужно было прочитать до завтра. Она говорила что-то о том, что он устанет заниматься каждый день, но Гарри настолько хотелось быть не хуже остальных (а особенно — Джастина) и не казаться на их фоне дураком, что он уговорил ее на ежедневные уроки. — Если устанешь — обязательно скажи мне, — настаивала Лили, и Гарри пообещал, что скажет. Он сложил исписанный пергамент в аккуратную стопку, поднял книги, чтобы отнести их в свою комнату. Напоследок Лили еще добавила, что, хоть колдовать Гарри и нельзя, но потом — чуть-чуть попозже, может, через полгода или год — они, по крайней мере, начнут заниматься зельями. Зелья — это тоже было неплохо. Гарри даже слегка улыбнулся ей. — Но все-таки я думаю, что ты устанешь учиться каждый день, сынок, — сказала Лили, когда Гарри уже выходил из библиотеки. — К тому же, скоро приедет Джастин, и вы будете играть вместе... Для Гарри, который только-только почти убедил себя, что никакого Джастина не существует — хотя раньше он всегда мечтал о родном брате или сестре — эта фраза стала той самой каплей, после которой вода понемногу начинает литься из чаши через край. — Почему вы отдали меня? — вырвалось у него раньше, чем он сумел прикусить язык. Он замер. Лили моргнула, посмотрела на него виновато и в то же время — непонимающе. — Мы ведь уже говорили тебе, Гарри, — произнесла она медленно и почти задумчиво, словно взвешивала каждое слово. — Была война, защита на нашем доме оказалась разрушена, а когда нам удалось выстроить ее вокруг нового дома, сделав его своей крепостью, оказалось, что новая защита может выдержать лишь троих. Защита крови тоже очень надежна — мы поместили тебя под нее. — Но почему не Джастина? — ляпнул Гарри и тут же пожалел об этом. Вопрос его интересовал, конечно, но вряд ли Лили поняла Гарри правильно. Глаза Лили слегка расширились. — Что ты такое говоришь, Гарри? — спросила она. — Как ты вообще можешь так говорить? — А почему нет? — бросил он почти вызывающе. Казалось, в Гарри вселился кто-то другой — кто-то, не он, задавал эти вопросы и любыми силами старался добиться ответа, не боялся дерзить родителям. Гарри никогда не был таким. Но сейчас его губы двигались едва ли не против его воли, и слова сами вылетали изо рта — горькие, холодные, злые: — Потому что он Мальчик-Который-Выжил? Он важнее, чем я, потому что победил Волдеморта? Лили закрыла лицо руками, еле заметно вздрогнув при последнем слове. — Он не важнее, чем ты, Гарри, конечно, нет, — сказала она глухо. — Да, Дамблдор действительно в основном руководствовался этой причиной, хотел обеспечить Джасу самую надежную защиту, ведь именно ему все Пожиратели мечтают отомстить... — А вы? Почему вы?.. — Но ведь ты — старший брат, — Лили перебила его. — Джас был полугодовалым младенцем, ты — старше, его еще нужно было кормить молоком, он не засыпал без меня, постоянно плакал, ничего еще не мог сделать сам, а ты... ты всегда был немного спокойнее, тише. Петунья просто не справилась бы с Джастином, и мы... — Только из-за одного года разницы? — Гарри не поверил своим ушам. — Только поэтому? И вы ни разу не пришли, не написали, не позвонили — тоже потому что я был спокойнее и тише? — Мы ведь объясняли тебе, сынок, — произнесла Лили, наконец посмотрев ему прямо в глаза. — Ты обижен на нас? Почему ты не хочешь понять?.. — А почему вы хотите, чтобы я понял? Почему вы, отдав меня и даже ни разу не вспомнив обо мне за все эти годы, не даете мне даже права на обиду? — Гарри бросал слова и как будто ударял ее ими, и ей было больно, и он видел это, но не мог остановиться. — Почему вы думаете, что после семи лет с Дурслями я должен простить вас за один день? -Но ты должен понять, Гарри, как это было важно... Если бы был другой способ.. но мы не нашли, хотя и искали. Они оба плакали, глядя друг на друга. Слово «должен» заставило обиду Гарри, который уже почти остыл и собирался извиниться, прекратить эту ужасную ссору, вскипеть с новой силой. — Значит, нужно было найти! — крикнул он. — Я ничего не должен, я не хочу понимать! Я... Он развернулся и выбежал в коридор. Лили позвала его по имени; навстречу спешил Джеймс, привлеченный криками... Гарри, всхлипывая, поднялся на второй этаж, вбежал в свою новую комнату, бросил книги на кровать, резко захлопнул дверь и сел прямо на пол, сотрясаемый рыданиями. Вроде бы он слышал, как внизу плакала Лили — или ему только казалось? Ведь звуки из библиотеки вряд ли могли долететь до его комнаты. Гарри стукнул кулаком по стене и зажмурился, глотая слезы. Зачем, зачем он задал Лили этот вопрос? Разве что-то изменилось к лучшему? Разве Поттеры поняли, что он чувствует? Нет. Гарри просто разрушил все то, что у него уже было, то, о чем он мечтал долгими вечерами в своем чулане и что появилось, когда он уже совсем перестал надеяться и ждать. Дурсли, конечно, говорили, что Гарри всегда все ломает, но сейчас Гарри побил любые рекорды... ведь еще не прошло и двух дней в новом доме. Эта ссора с Лили была концом его счастья, концом их только-только зарождавшихся семейных отношений. Он не был уверен, что родители простят его. А даже если и так — он не думал, что сам простит их. Гарри мог бы еще смириться, если бы они понимали, действительно понимали, что сделали. Но нет... и от этого было еще больнее, еще хуже. Он плакал и плакал, размазывая слезы по лицу. За окнами стемнело, на небе высыпали первые звезды, а Гарри все так же сидел, вздрагивая от беззвучных рыданий. Чтобы успокоиться, он впился ногтями в уже начавшую подживать царапину на руке, полученную еще на Тисовой улице — боль должна была отвлечь его, помочь переключиться — но только расцарапал ее до крови. Он даже не слышал стука в дверь. К тому моменту, как Поттеры вошли в его комнату, у него уже началась истерика — с всхлипываниями, смехом и какими-то бессвязными восклицаниями. Раньше Гарри думал, что так ведут себя только глупые, невоспитанные дети, которым никогда ни в чем не отказывают, но сейчас сам он просто не мог остановиться. Всю свою жизнь он был вынужден держать чувства под контролем, скрывать их, а теперь они вырвались наружу и больше ему не подчинялись. Кажется, Поттеры обнимали его, уговаривали, заверяли в чем-то. — Все хорошо... — долетало до него. — Мы рядом, мы с тобой, Гарри... — Раньше нужно было... — выдавил он между всхлипами. — Раньше... быть рядом... И снова ничего не слышал и не хотел слышать, заливаясь слезами так, словно у него умер очень близкий человек. Может быть, это умер он сам. Гарри пришел в себя, сидя в кровати, в ворохе одеял, в объятиях родителей. Лили поглаживала его по голове, Джеймс держал за руки и сбивчиво что-то говорил. Гарри пошевелился, отодвинулся, шепотом сказал: — Простите. Он чувствовал странное опустошение, а еще — радость, почти невольную радость, что Поттеры не сердились, не собирались наказывать Гарри, не оставили его и не ушли заниматься своими делами, а были здесь, с ним, в его комнате. Гарри подумал, что, может, все еще будет хорошо. Он умылся, ему залечили царапину на руке, напоили его горячим шоколадом и даже помогли переодеться в пижаму. Лили — такая бледная, что на ее коже Гарри впервые разглядел мелкие, до этого незаметные веснушки — сидела на краю его кровати до тех пор, пока Гарри не уснул.