Против ветра. Сломанные игрушки

С приближением вечера настроение Гарри начало стремительно ухудшаться. Возможно, потому что он наконец смог остаться один, а одиночество, как бы Гарри не желал его порой, чаще всего вызывало у него не самые лучшие воспоминания. В голову тут же начинали лезть глупые мысли, сердце переполняла обида, а рядом не было никого, чтобы отвлечь Гарри и переключить его внимание на что-нибудь еще. Стараясь отвлечься, Гарри брал из библиотеки Поттеров все новые и новые книги. Раньше, живя с Дурслями, он не сильно любил читать — да у него и не было такой возможности. В доме Дурслей почти не было книг, а Гарри даже не знал, где в их городе находится библиотека. Кроме того, у него никогда не было особого стремления к знаниям. Когда Гарри попал в семью Джеймса и Лили, все изменилась. У него появился стимул к чтению — быть не хуже других. Гарри не хотелось попадать в глупые ситуации из-за незнания элементарных вещей, которые другие волшебники впитывают с молоком матери. Ему казалось, что за эти несколько недель он прочитал больше книг, чем за всю свою жизнь. И Гарри это нравилось. Потому что книги волшебников отличались от книг магглов — в них содержались по-настоящему полезные сведения, которые затем можно было применить на практике. Гарри еще не мог колдовать, но, читая о колдовстве, он ощущал себя причастным к нему. И Гарри казалось, он чувствовал, как с каждой прочитанной книгой, когда информация укладывалась в его голове, он становился умнее, а значит — сильнее. Он надеялся, что сможет восполнить все пробелы в своих знаниях до поступления в Хогвартс, и тогда будет учиться ничуть не хуже — может, даже лучше — других. Не так давно Гарри впервые ощутил это желание — быть лучшим. Во-первых, он хотел хоть в чем-то быть лучше Рона, который при первой же встрече заставил его почувствовать себя не таким, как все. Неполноценным. Во-вторых, в последнее время его немного задевали те ситуации, когда взрослые при нем хвалили Джастина. Наверное, потому что сам Гарри хотел бы быть на его месте, понимать, что родители гордятся им... Нет, Лили и Джеймс, конечно, не выделяли никого из сыновей. Они просто отмечали их успехи. И кто виноват, что у Джастина этих самых успехов было больше? Он, например, замечательно играл в квиддич. Казалось, что он родился уже на метле; воздух был его стихией, и под взволнованные вскрики Лили он выписывал на метле такие фигуры, что Гарри только диву давался. Он первым ловил снитч. Он летал быстрее Гарри. Это начинало надоедать. Поэтому сегодня днем Гарри, чуть отлетев от дома, даже постарался сам сделать на метле сальто. Но, может, он слишком сильно думал о своем желании быть не хуже Джастина, чересчур волновался или не сумел до конца отдаться полету, потому что затея не удалась. Гарри едва не свалился с метлы. Он испугался, конечно, но сильнее испуга была злость — на то, что у него снова что-то не получилось. Он не сумел. Это было по-настоящему неприятно. Кроме того, его неудачную попытку увидела Лили из окна первого этажа и, конечно, испугалась. — Гарри! — крикнула она, выбегая во двор. К ее немалому облегчению, Гарри был в порядке, но от нравоучений это его не спасло. Впервые на памяти Гарри Лили по-настоящему отругала его. — Чтобы я больше не видела, как ты пытаешься повторить что-то подобное, — серьезно сказала она напоследок. — Особенно, если рядом нет кого-то из взрослых. Пойми, Гарри, это действительно опасно. Может, в другой ситуации Гарри даже обрадовался бы, что кто-то заботится о нем, переживает за него... Боится, что с ним что-нибудь случится. Но не в этот раз. Злость еще слишком сильно играла в нем. Кроме того, на его глазах Джастин не раз и не два выделывал подобные трюки — и при родителях, и когда они были наедине. И Лили, несомненно, знала об этом. Значит, она считала, что Гарри не такой способный, как Джастин, что без ее или Джеймса присмотра с ним может что-нибудь случиться. Впрочем, возможно, все действительно обстояло именно так, но признавать это не хотелось. Поэтому Гарри только пробормотал что-то сквозь зубы и ушел в дом. Он устроился в гостиной на диване — растянулся на животе, теребя бахрому на пледе, проанализировал свои ощущения и вдруг осознал, что давно не чувствовал себя так паршиво. Казалось бы, этому не было объективных причин, но мрачное расположение духа никак не желало уходить. Лили, конечно, заметила перемены в его настроении и поняла, что они были вызваны не только неудачей в полетах и той взбучкой, которую она устроила Гарри. Чтобы немного отвлечь его, она спросила: — Что ты хочешь на ужин, милый? — Пирог с почками, — нехотя ответил Гарри и подумал, что, пожалуй, вкусный ужин действительно способен сделать его чуточку счастливее. — Ростбиф, — почти одновременно с Гарри произнес Джастин, только что вошедший в гостиную. Видно было, что Лили растерялась. Наверное, она не хотела отдавать предпочтение выбору ни одного из сыновей, чтобы не обидеть второго. — Может, мы найдем компромисс? — предложила она с улыбкой. — Я хочу пирог, — упрямо сказал Гарри. — А я ростбиф, — непринужденно ответил Джастин. Было видно, что он говорит это не из вредности, а потому что просто привык поступать так — говорить то, что думает, и не скрывать свои желания. Гарри отчаянно позавидовал ему в этот момент. Для него самого сказать, что он что-нибудь хочет, было равносильно подвигу, ведь Дурсли все семь лет старательно приучали его к мысли, что желания Гарри не играют никакой роли. — Пирог был у нас позавчера, — заметил Джастин. — Пусть сегодня будет ростбиф, мам?.. — и он просительно посмотрел на Лили. — Да, мы ведь действительно ели пирог с почками всего пару дней назад, — вспомнила Лили. — Что скажешь, Гарри, дорогой? Может, сегодня мы действительно отдадим предпочтение ростбифу, а пирог приготовим через некоторое время? Гарри молчал. Как только Лили спросила его, что он хотел бы на ужин, ему так захотелось пирога, что он почти почувствовал его запах. Но Гарри не мог, просто не мог сказать об этом еще раз, и чувствовал себя просто ужасно. Почему-то в ту самую минуту, когда Джастин начал спорить, Гарри уже понял, что проиграл. Ему было не выиграть этот спор. Он не умел. Гарри спорил, не соглашался и отстаивал свою позицию только в те минуты, когда был ужасно зол. Тогда он уже ничего не боялся, ему, казалось, нечего было терять. А сейчас, когда шел этот разговор, и Джастин ерошил волосы, и Лили улыбалась им обоим — и ему, и Гарри... он успокоился. Сдался. Но после ужина, во время которого он нехотя жевал нелюбимый ростбиф, поднявшись в свою комнату, Гарри почувствовал себя брошенным. Лили согласилась с Джастином. Перед ней стоял выбор — старший или младший сын — и она отдала предпочтение Джасу, не Гарри. В уголках глаз предательски защипало, но в этот раз Гарри не позволил себе заплакать. Он уже не был ребенком, в конце концов. Ему исполнилось целых девять лет. Поэтому Гарри стиснул зубы, и постарался направить свои обиду и боль не наружу, а внутрь — глубоко-глубоко, чтобы им было никогда не выбраться оттуда. Он действительно хотел покончить со всем этим. Не беспокоить расспросами Лили и не видеть ее огорченных глаз, не ссориться с Джастином по пустякам, не расстраивать Джеймса. И он мог. Нужно было просто взять себя в руки. Решить оказалось намного сложнее, чем сделать. Эмоции переполняли Гарри, рвались наружу, и в какой-то момент он вдруг отчетливо понял, что что-то идет не так, как нужно. Это ощущалось, как будто щелкнул незримый выключатель, и все изменилось. Гарри словно... переключило из одного состояния в другое, когда по венам текла уже не кровь, а обжигающе-горячее, жгучее, почти разъедающее. Под кожей словно горел огонь. Казалось, что воздух мерцает, плавится и плывет перед глазами. Гарри приложил ладони к лицу и отдернул их — кожа пылала. Тогда он бросился в ванную, оперся о раковину, глядя в зеркало, и увидел, что щеки раскраснелись. Зеркало тонко зазвенело, и Гарри опасливо отступил назад. Дрожало не только зеркало. Глубоко внутри него чувствовалась какая-то дрожь — как нервное предвкушение, только в тысячи раз сильнее. Стоя посреди своей комнаты, Гарри пытался понять, что происходит. Мелькнула мысль побежать вниз и звать Лили, но Гарри отмел ее в сторону. Ему не хотелось выглядеть слабым... маленьким мальчиком, который и шагу не может ступить без помощи родителей. Хватило ему и случая с метлой. Меньше всего Гарри было нужно, чтобы Лили решила, будто ее старший сын ни на что не годится. А потом глубоко внутри — на уровне самого сердца — порвалась какая-то струна, и тот жар, который был под кожей, хлынул наружу. Захлопали занавески на окнах, и вдруг некоторые из разбросанных по комнате игрушек взлетели к самому потолку и закружились в воздухе. Только тогда Гарри понял, что с ним творилось — это был стихийный выброс магии. Он вспомнил, как Лили и Джеймс рассказывали о подобном, и у него отлегло от сердца. Его все еще трясло, но теперь он понимал, что происходит, и мог попытаться контролировать это. Гарри попробовал сделать что-нибудь — может, направлять эту странную силу, управляющую творящимся в комнате беспорядком — но у него ничего не вышло. Задребезжали оконные стекла. Тогда он сделал глубокий вдох и в очередной раз постарался успокоиться. Это было сложно. По-настоящему сложно. Опустившись на пол и сжав голову руками, Гарри постарался дышать как можно глубже и медленней. «Они любят меня», — думал он, представляя лица Поттеров и вспоминая все то, что они для него сделали: комната, игрушки, подарки и долгие разговоры, прогулки и полеты... Он думал обо всем хорошем, что произошло с ним за последний месяц, бережно перебирал в памяти улыбки Лили, смех Джеймса, теплые взгляды Ремуса и ту неловкую, но почти отеческую заботу, с которой к нему относился Сириус. Постепенно ему стало легче, и жар начал утихать, сменяясь ровным теплом. С громким стуком упала на пол одна игрушка, потом вторая, и наконец опустились они все. Стекла больше не дрожали. Скоро уже ничто не напоминало о том, что только что произошло. Впрочем, успокоиться Гарри удалось ненадолго. Помня о стихийном выбросе, он старался сдерживаться, но сомнения и грустные мысли одолели им снова, когда он услышал, как родители в гостиной восхищаются полетом Джастина. Он выглянул из окна — брат выделывал в воздухе различные фигуры, и это снова разожгло в нем странную обиду — то ли на Поттеров, то ли на самого себя. Когда Лили по обыкновению пришла пожелать ему спокойной ночи, Гарри спросил: — А почему вы купили мне метлу? — Ты ведь хотел этого, — мягко ответила Лили. — И у тебя еще не было собственной. — Да, но вы могли купить не такую дорогую модель, — сказал Гарри, которого не успокоили ее слова. Лили пытливо всмотрелась в его лицо и спросила: — Что-то не так, милый? Неожиданно даже для самого себя Гарри вдруг заплакал. Все напряжение сегодняшнего дня выливалось из него слезами и текло по щекам. — Я подумал, — сбивчиво начал он, — вы хотите... Может, вы чувствуете... Вдруг вы купили ее специально, — наконец выговорил он. — Специально? — не поняла его Лили. — Чтобы отвлечь меня, — пояснил Гарри. — От Дамблдора. От того, что вы... ну, оставили меня. У Дурслей. Лили побледнела. И неожиданно на ее глазах тоже показались слезы. Она отвернулась, утирая их, взмахнула рукой, попыталась что-то сказать и вдруг расплакалась навзрыд. Проходивший по коридору Джеймс поспешно вошел в комнату Гарри и замер на пороге. — Что случилось? — спросил он. — Лили? Гарри? Ему никто не ответил. — Послушай, сынок, — пробормотала Лили, присаживаясь перед Гарри на корточки. — Да, мы виноваты. Мы действительно оставили тебя у Вернона и Петуньи. Мы недоглядели за тем, как они относились к тебе, — она всхлипнула. — И я понимаю, что ты обижен. — Однако не нужно постоянно говорить об этом, — вдруг сказал Джеймс, подходя ближе. — Гарри, мы понимаем твои чувства. Но посмотри на свою мать, — его голос потерял часть своей мягкости. — Перестань мучить ее, сынок. Прекрати это, ведь ты делаешь только хуже — ты осознаешь это? Мы говорили о том, что случилось, не раз и не два... — Он посмотрел в лицо Гарри и серьезно добавил: — И готовы говорить снова, если тебе это действительно нужно. Но хватит уже упрекать Лили в том, что она все равно не в силах изменить. Затем и его лицо, и голос стали жестче. — Была война, Гарри! Ты не представляешь себе, что это такое, как это тяжело и больно — день за днем терять друзей, родных. Еще ты не понимаешь, как тяжело нам было принять решение расстаться с тобой на время. Но оно было принято, потому что так было нужно. Нужно, чтобы никто не умер. Чтобы сейчас мы могли жить и быть счастливы. Так позволь же нам это счастье теперь, когда все позади! Гарри молчал, не зная, что сказать. Он чувствовал себя ужасно, потому что Джеймс был сердит на него. И, с одной стороны, ему казалось, что в чем-то Джеймс был прав, с другой — слишком сильна была его обида. А сейчас она лишь выросла еще немного. — Прости нас, милый, — сказала Лили, крепко обнимая Гарри. — Мы виноваты, это действительно так. Но пойми, что нельзя постоянно говорить об этом. Надо жить дальше. Хорошо? Гарри кивнул. Ему правда не хотелось ссориться с ними. Но в его душе царило такое смятение, что он долго еще не мог заснуть и ворочался с боку на бок, лежа в темноте своей спальни. Слова Джеймса снова и снова раздавались в его голове. И чем дольше это продолжалось, тем сильнее Гарри боялся, что Джеймс разочаровался в нем. * * * Прошло лето, и незаметно наступила осень. Гарри проводил дни за занятиями с Лили, полетами, играми с Джастином... Он достаточно часто встречался с Невиллом — Лили, которая полностью одобряла эту дружбу, старалась приглашать его как можно чаще. И действительно — дружба Гарри с Невиллом с каждым днем все крепла, и это было так ново и так нравилось Гарри — иметь еще одного человека, который хорошо относился к нему. Человека, с которым можно поговорить, поделиться тем, что тебя волнует, поиграть. У него, конечно, был Джастин... Но одновременно с тем, как отношения Гарри и Невилла становились все лучше и лучше, отношения Гарри с Джастином постепенно ухудшались. Возможно, все дело было в ревности — Гарри ревновал Джаса к Рону, а тот его — к Невиллу. Кроме того, постепенно мальчики все сильнее ревновали родителей друг к другу. Гарри казалось, что Лили и Джеймс не любят его так, как Джаса — ведь они провели с младшим сыном намного больше времени и, конечно, успели сильнее к нему привязаться. Ему чудилось, что он надоел им; он боялся, что они разочаруются в нем. А Джастин, который привык быть единственным ребенком в семье, невольно чувствовал себя обделенным в чем-то. Ему не нравилось, что Гарри порой покупали то, что не покупали ему, даже если этому всегда была своя причина, как в случае с метлой. Он хотел, чтобы родители уделяли ему больше внимания. Он привык, что его желания всегда важны для них, и не был готов к тому, что теперь придется брать в расчет еще и мнение Гарри. Конечно, он старался быть хорошим братом и делать не то, что хочется, а то, что нужно — и Гарри по-настоящему ценил это. Но бывали и такие моменты, когда обоим не удавалось справиться со своими чувствами; обида или ревность перевешивали, и происходили ссоры. Гарри и Джастин неизменно мирились — да и как могло быть иначе? Но с каждой ссорой их отношения все меньше напоминали идеальные, какими они были сразу после приезда Гарри от Дурслей. Наверное, это было нормально для братьев — ссориться и мириться. Но Гарри просто не знал, что значит быть братом. У него не было никакого опыта общения со сверстниками, и если с тихим и робким Невиллом ему легко удалось найти общий язык, то понять подвижного, общительного, уверенного в себе Джастина ему было намного сложнее. Иногда Гарри непроизвольно переносил на брата те раздражение и обиду, которые порой испытывал по отношению к родителям. После того случая он старался лишний раз не говорить ничего при Лили и Джеймсе, но его чувства никуда не исчезли. Обида по-прежнему жила в его сердце, и если виноваты в этом были Дамблдор, Лили и Джеймс, то именно Джастин был ее причиной. Поэтому несколько раз Гарри был излишне груб с ним, огрызался и говорил так резко, что это приводило к размолвкам и слезам. Хотя потом, конечно, ему становилось стыдно, и он шел просить у брата прощения — ведь так было нужно. Иногда чувство стыда перевешивала злость — умом Гарри понимал, что неправ, а сердце еще не простило брата за семь лет жизни у Дурслей. И то, что приходилось мириться с ним, чтобы не разрушить ставшие и без того хрупкими отношения, отнюдь не улучшало ситуацию. Кроме того, Лили и Джеймс искренне не понимали, почему их дети постоянно ссорятся. Они всеми силами старались наладить отношения в семье, но порой их вмешательство только вредило. Однажды, после особо неприятного разговора с Лили, которая пыталась вразумить его, Джастин даже выпалил в сердцах: — Ты только все портишь! Без тебя было намного лучше... Потом уже, поняв, что сказал, и увидев лицо Гарри, он побледнел как полотно и начал извиняться, хватая Гарри за руки. Гарри стряхнул с себя его пальцы и медленно отступил назад. Ему казалось, что его сердце оборвалось при этих словах и камнем упало куда-то в желудок. Было обидно и очень-очень горько — словно его предали. — Меня отдали из-за тебя! — зло бросил он в ответ. — Это ты виноват в том, что я семь лет жил у Дурслей. По его лицу против воли потекли слезы. — Это неправда! — закричал Джастин, часто-часто моргая, и одновременно с ним ахнула только что вошедшая в комнату Лили. — Гарри... — она выглядела потерянной. — Как ты мог сказать такое своему брату? Пожалуй, это был первый раз, когда Лили по-настоящему на него рассердилась. Она долго объясняла Гарри, насколько он был неправ, говоря так — и это было тем обиднее, что она понятия не имела, какие слова перед этим бросил ему в лицо Джастин. Гарри хотел было рассказать ей, но подумал, как это будет выглядеть, и промолчал. Его глаза опухли от слез — он плакал на протяжении всего разговора. Гарри видел виноватый взгляд Джастина, которому не хватило смелости признаться в том, кто начал ссору, и обида затопила его, грозя погрести под собой. Как только Лили отпустила его, он стремглав бросился в свою комнату, вздрагивая от рыданий, и с силой захлопнул за собой дверь. Прошло около часа, наполненных болью, слезами и метаниями по комнате, прежде чем до Гарри донесся шум — это Джастин все же пришел к Лили и рассказал ей правду. Гарри даже стало немного легче, когда он услышал, как она отчитывает его. Хотя, возможно, его облегчение было вызвано и тем, что Джастин признался, он сказал это, он действительно чувствовал себя виноватым ... Значило ли это, что он не имел в виду то, что сказал? Что он хотел, чтобы Гарри был рядом с ним? Гарри с Джастином не разговаривали несколько дней — это была самая крупная их ссора за все время пребывания Гарри в доме Поттеров. Хотя, если подумать, это был и его дом тоже — ведь Гарри уже почти привык считать его своим. Джастин несколько раз просил у Гарри прощения, но каждый раз обида была слишком сильна, чтобы Гарри по-настоящему захотел простить его. Он смягчился только тогда, когда услышал, как Джастин тайком плачет, спрятавшись в библиотеке. Пережив такую крупную ссору, их отношения постепенно начали налаживаться, хотя все еще оставались достаточно напряженными. * * * Когда землю покрыл первый снег, Гарри наконец дочитал до конца книгу «Магические иероглифы и логограммы», которую тогда, еще летом, дал ему Ремус. Она оказалась действительно сложной — сложнее всего, что Гарри доводилось читать. Он не понимал значения многих слов, читал, обложившись словарями, и на то, чтобы понять несколько страниц текста, у него могла уйти пара часов. В книге были представлены многие руны и указаны их значения, и Гарри часами старался запоминать их. Он и сам не знал, зачем тратит на это столько времени. Если бы не та книга с загадочными узорами на обложке, которую он случайно заметил в доме Ремуса и которая привлекла его внимание, Гарри вряд ли вообще когда-нибудь заинтересовался бы древними рунами. Ему казалось, что это слишком сложно — и так оно и было. Но чем дольше Гарри разбирался в этом, чем больше прочитанных страниц оставалось у него за спиной, тем сильнее он увлекался рунами. Поначалу ему было скучно, но упрямство, которое у Поттеров, наверное, было семейной чертой, заставило Гарри сидеть и день за днем читать, перечитывать снова и снова первые страницы книги, пока он хотя бы примерно не понял, о чем шла речь. Тогда он взялся за следующие. А затем все получилось словно само собой. Гарри был еще слишком мал, чтобы до конца осознать все то, что прочитал, но большая часть информации оседала в его голове. И он чувствовал — действительно чувствовал — в этом занятии свою особую магию. Было в рунах какое-то притяжение. Казалось, что, начав заниматься ими и настроившись на нужную волну, ты уже никогда не остановишься. Или Гарри только так казалось? Лили не одобряла увлечения Гарри — она считала, что руны — слишком опасное знание, чтобы давать его в руки ребенку. Но при этом она прислушивалась к мнению Ремуса, считавшего, что лучше дать Гарри часть информации, чем он сам будет искать ее, и не хотела обижать Гарри. Даже не так — она просто уважала его желание изучать руны. Эта черта Поттеров — уважать мнение каждого члена семьи — по-настоящему нравилась Гарри. Даже если они были не согласны с ним, они всегда старались убедить его, объяснить, почему нужно так, а не иначе, но почти никогда ничего не запрещали. Его огорчало только то, что в их семье по-прежнему существовали некоторые разногласия. В основном, потому что Гарри до сих пор не до конца смирился со своей обидой. Кроме того, он слишком много времени провел вдалеке от Поттеров, чтобы они успели хорошо узнать его. Лили были известны все привычки Джастина; она помнила, что он любит и чего не любит, и всегда старалась это учитывать. А вот вкусы Гарри она знала намного хуже — дело было еще и в том, что Гарри всегда оставался слишком закрытым, чтобы свободно говорить о себе и своих предпочтениях. Лили, конечно, старалась расспрашивать его, помогала включиться в разговор, но Гарри часто чувствовал себя если не лишним, то... не таким, как все. Он отчаянно хотел быть похожим на Джастина — веселым, искренним, непринужденным, но у него не всегда это получалось. Отношения Гарри с Джастином оставались неровными — иногда они часами играли, смеялись, разговаривали друг с другом, а иногда за целый день не перекидывались и парой слов. Кроме Джастина и Невилла, у Гарри был еще один товарищ для игр — Луна Лавгуд, та самая, с которой он познакомился на дне рождения Джастина. Она была милой, но при этом действительно казалась немного странной... впрочем, Гарри предпочитал считать ее необычной. У Луны был свой, совершенно особый взгляд на мир. Она верила в животных, которых не существовало в природе, говорила порой такие вещи, что ее почти невозможно было понять, и одевалась необычно даже по меркам волшебников. При этом она была такой доброй и спокойной, даже безмятежной, что от нее просто веяло умиротворением. Рядом с ней можно было посидеть и просто помолчать, с ней всегда легко было поговорить — она готова была слушать Гарри часами. Иногда Гарри казалось, что Луна витает в облаках, живет в мире, который придумала она сама, и просто не понимает, что происходит вокруг — как будто все земные, обычные проблемы были от нее слишком далеки. А иногда она бывала настолько проницательной и давала такие дельные советы, что Гарри казалось: все остальное время она лишь притворяется... Может, играет в ей одной понятную игру. Гарри познакомил Невилла с Луной — к его удивлению, они достаточно быстро нашли общий язык. Один раз, когда Гарри с Невиллом гостили у Луны, с ее мамой, миссис Лавгуд, произошел несчастный случай. Гарри знал, что мама Луны была экспериментатором, исследователям — одним из тех людей, которые изучают уже существующие заклинания и пытаются создавать новые, постоянно проводят различные опыты и жить не могут без попыток сделать какое-нибудь научное открытие. Как говорила Лили, она была достаточно известна в узких кругах, а несколько заклинаний ее авторства даже использовались по всему миру. Гарри, Невилл и Луна были в саду — сидели на траве и разговаривали — когда Гарри вдруг показалось, что он услышал какой-то шум. Он и сам не знал, почему это заставило его насторожиться — обычно он не придал бы этому никакого значения. Но в тот день Гарри не поленился подняться и зайти в дом — и замер: весь коридор заволокло дымом. Он поднял тревогу, позвал Луну с Невиллом и бросился к жителям соседних домов, когда оказалось, что дым идет из лаборатории в подвале, где находилась миссис Лавгуд — дверь заклинило, и попасть туда у Гарри с Невиллом и плачущей Луной не получилось. Миссис Лавгуд была доставлена в Мунго, и колдомедикам удалось спасти ее, хотя поначалу казалось, что никакой надежды уже нет. Гарри знал, что она допустила какую-то ошибку в заклинании во время очередного эксперимента — и эта ошибка чуть не стоила ей жизни. Он был рад, что все обошлось, и надеялся только, что в дальнейшем она будет более осторожна Он и представить не мог, как должен чувствовать себя человек, потерявший мать. Нет, сам Гарри, конечно, долгое время считал себя сиротой... и это было тяжело. Но при этом он совсем не помнил своих родителей. А жить с кем-то бок о бок девять лет, а затем потерять его... Даже думать об этом не хотелось. Гарри и представить не мог, что было бы с ним, потеряй он сейчас Лили.