Против ветра. Сломанные игрушки

То, что произошло между Гарри и Джеймсом, было, наверное, самой крупной ссорой в их семье за все время пребывания Гарри в волшебном мире. Если раньше Гарри думал о трещине, то теперь ему казалось, что их с Джеймсом разделяет огромный океан — пустой, глубокий и безжалостно-холодный. Джастин и Лили не знали, что случилось, хотя, конечно, чувствовали повисшее в доме напряжение. Джеймс теперь постоянно хмурился, а Гарри все чаще старался уходить в гости к Невиллу, Луне или Ремусу. Поначалу он гостил и у Сириуса, но между ними состоялся не очень приятный разговор, и с тех пор Гарри начал избегать и его общества тоже. Дело было морозным зимним утром, когда за окнами свистела вьюга, а снег надежно укрыл собой и землю, и ветки деревьев, и покатые крыши домов. Гарри переместился в Лондонскую квартиру Сириуса камином — иначе Лили не согласилась бы отпустить его одного. Хотя война окончилась так давно, что многие успели забыть даже, что она вообще была, в семье Поттеров воспоминания о ней были еще слишком свежи. И Лили и Джеймс чересчур заботились о безопасности Гарри и Джастина, чтобы разрешить им в одиночестве передвигаться по улицам. Признаться, это раздражало. Хоть родители и старались следить за ними с Джастином ненавязчиво: поглядывали из окна, вспоминали, что им тоже нужно навестить Лонгботтомов, когда Гарри хотел пройтись до дома Невилла пешком, нередко приглашали Сириуса или Ремуса во время походов в Косой переулок... Дом Поттеров окружала мощная защита, а вот выходить за пределы сада в одиночку было «небезопасно», как постоянно говорила Лили. Перемещения с помощью каминной сети Гарри, честно говоря, недолюбливал — и это было еще мягко сказано. Но аппарировать — что переносилось его организмом не многим лучше — он еще не умел, а поездки на маггловском транспорте не одобрила бы Лили. Неуклюже вывалившись из камина в просторной гостиной, Гарри поднялся на ноги, отряхиваясь от сажи, и огляделся. — Сириус? — сказал он вопросительно. В комнате было пусто. Обставленная с учетом маггловской моды, она представляла из себя большое и светлое помещение с обилием белого цвета, пластика и стекла. Маггловские вещи забавно сочетались в ней с магическими. Кожаные диваны, множество столиков самых причудливых форм, огромный телевизор и тут же — движущиеся фотографии в рамках, большой камин, на котором стоял огромный горшок с летучим порохом, и роскошная синяя мантия с вышивкой, небрежно брошенная на кресло. Из дальней части квартиры донесся смех, и Гарри нерешительно пошел в ту сторону. Сириус обнаружился на кухне, и он был не один. Крестный увлеченно целовал какую-то девушку с длинными темными волосами, а его руки скользили по ее спине. Солнце, бившее из окна, подсвечивало их силуэты и делало всю сцену мягкой и романтичной — если бы Гарри был в настроении что-то такое замечать. А он не был. Разочарование затопило его, когда он понял, что разговора не получится — ведь сейчас Сириусу, наверное, лучше было не мешать. Гарри замер на пороге кухни. Он уже совсем было решил развернуться и уйти, пока его не заметили, как вдруг Сириус вскинул глаза, и они расширились в удивлении. — Гарри! — воскликнул он больше весело, чем смущенно. Гарри залился краской, как и девушка, которую Сириус все еще сжимал в объятиях. Она обернулась, поспешно одергивая одежду и поправляя волосы. Они с Гарри избегали встречаться взглядами. «Красивая», — подумал Гарри. — Это Джудит, — жизнерадостно сказал Сириус. — А это мой крестник, Гарри Поттер. — Гарри, — Джудит вежливо улыбнулась ему. — Сириус много рассказывал о тебе. — Да? — глупо сказал Гарри. Потом он вспомнил о правилах хорошего тона и поспешно произнес: — Очень приятно познакомиться с вами. Повисла неловкая пауза, во время которой Гарри внимательно разглядывал свои руки. — Ну, я, наверное, пойду, — нерешительно сказал он наконец. Сириус рассмеялся. — Мы с Джудит уже прощались, — беззаботно произнес он. — Еще несколько минут, и я буду полностью в твоем распоряжении. Они вышли, оставив Гарри одного, и вскоре из гостиной послышались слова прощания и свист, означавший, что Джудит покинула квартиру Сириуса с помощью камина. Вскоре Сириус уже вновь был перед Гарри — веселый и беспечный, с широкой улыбкой на красивом породистом лице. Несколькими взмахами палочки он переместил на стол вазочку с печеньем и коробку шоколадных конфет, вскипятил чай и разлил его по чашкам. Грея ладони о свою чашку, Гарри пытался решить, с чего начать, пока Сириус болтал за двоих. Он был, как и всегда, в хорошем настроении, и эта черта, обычно так нравящаяся Гарри, вдруг начала его раздражать. — Как ты относишься к Дамблдору? — брякнул он, не придумав ничего лучше. Почему-то это было важным. Гарри собирался поговорить с ним о Джеймсе, спросить совета, но неожиданно оказалось, что мысли о Дамблдоре слишком мучают и волнуют его, чтобы отпустить их так просто. Сириус опешил. Посмотрел на Гарри неожиданно пристально и внимательно и спросил: — Что-то случилось? Гарри смутился. — Вроде того, — признал он неохотно. — Мы говорили... — Неудачно, да? — синие глаза Сириуса были серьезными, глубокими. — Потому что я не хочу разговаривать с ним, — зло сказал Гарри. — И видеть его не хочу. Из-за него я начинаю вспоминать обо всем, и потом случается что-нибудь... мы ссоримся... — О, так ты поссорился с кем-то? — встревожено спросил Сириус. — С Лили? Джастином? Джеймсом? — С Джеймсом, — признался Гарри. — Поэтому я и пришел. Он не понимает меня, Сириус... А я не знаю, что делать. Сириус встал, обошел стол и оказался прямо перед Гарри. — Все разрешится, — сказал он мягко. — Я уверен, Гарри. Расскажи мне, что произошло. — Он не хочет, чтобы я вспоминал обо всем... Что меня отдали Дурслям. Что родители просто забыли обо мне, — с горечью и обидой сказал Гарри; слова рвались наружу, оставляя горьковатый привкус на языке. — Они не забыли, Гарри, конечно, нет, — Сириус потрепал его по макушке. — Они говорили о тебе чаще, чем ты думаешь. Лили постоянно плакала, Джеймс так переживал за тебя, что даже постоянно наведывался в эту вашу... маггловскую больницу. Проверял твою историю болезни, боялся, как бы с тобой ничего не случилось. Он ходил туда, как на работу, — Сириус усмехнулся. Гарри замер. Слова Сириуса по-настоящему удивили его, запали глубоко в душу. Гарри даже не думал, что кто-то из Поттеров заботился о его самочувствии, пока он жил у Дурслей. Но нет, оказывается, о нем не забыли — волновались, следили, чтобы он не болел. Ирония была только в том, что в больнице о нем не содержалось почти никаких данных. Дурсли редко отводили Гарри к врачу — чаще всего он переносил болезнь на ногах или же отлеживался дома, в своем чулане. Никогда не было и речи о том, чтобы положить его в больницу или еще, чего доброго, оплачивать какую-нибудь одноместную палату, если не было мест в общих. — Джеймс хочет, чтобы я не вспоминал о том, что случилось, — сказал Гарри упрямо. — То, что они помнили обо мне, не значит, что мне было от этого легче. Я думал, что они мертвы, — повторил он слова Лили. — Я даже не знал, что у меня есть брат. Сириус вздохнул. — Я понимаю, — сказал он печально. — Но и ты пойми — в условиях войны приходится идти на какие-то жертвы, и то, что ты жил у дяди с тетей, — он поморщился, — может, сохранило тебе жизнь. — Ты говоришь как Дамблдор, — с отвращением сказал Гарри. — Но это действительно так. — Это не так! — воскликнул Гарри. — Признай, ты ведь чувствуешь, что я прав. И я имею право на обиду. — Ты можешь обижаться, Гарри, — терпеливо сказал Сириус. — Но только пойми, что всем было тяжело, ладно? И сейчас твоим родителям тоже нелегко. Нужно постараться забыть обо всем плохом, чтобы... — Но я не хочу забывать! — Ты не можешь думать о том плохом, что произошло, вечно, Гарри, — Сириус принялся расхаживать по кухне, заложив руки за спину. — Отпусти это. Дай всему идти своим чередом... В конце концов они даже немного повздорили. Гарри злился на то, что крестный говорил словами Дамблдора и Джеймса, а Сириус никак не мог взять в толк, почему Гарри не понимает элементарных, по его мнению, вещей. Он был абсолютно уверен в том, что отдавать Гарри было плохой идеей, но в то же время считал, что это могло спасти Гарри жизнь. А если так — это было необходимо. Кусая губы, Гарри покинул его квартиру через камин. Домой он вернулся в еще более растрепанных чувствах, мрачный и расстроенный, так и не получив совета о том, как помириться с Джеймсом. Первой его мыслью было отправиться к Ремусу — уж тот наверняка дал бы дельный совет. Но ссориться еще и с Ремусом не хотелось — а Гарри боялся, что даже Ремус может не понять его нежелания оставить тему Дурслей и жить новой, счастливой жизнью. Может, порой и сам Гарри понимал себя не до конца. Но разве обида была тем чувством, которое можно объяснить с точки зрения разума и логики? Она просто оставалась, жила в сердце Гарри, мучила его душу и заставляла снова и снова возвращаться мыслями к худшим моментам его жизни. Иногда она горчила, иногда была приторно-сладкой, как мед, а иногда кислила яблоками и лимоном. В такие моменты Гарри ненавидел яблоки. И Дамблдора. Впрочем, Дамблдора он ненавидел всегда. * * * Несколько дней спустя, к удивлению Гарри, Джеймс пришел к нему сам. Гарри в этот момент рисовал на гладкой плотной бумаге, пачка которой лежала у него в столе. Рисунок выходил немного неловким и, пожалуй, излишне мрачным — в серо-синих тонах. Гарри рисовал его под настроение, а настроение было и оставалось паршивым. Оно шумело волнами, как множеством непролитых слез, гремело громом и разрезало небо молниями — как шрам Гарри. И то, что за окном ярко светило солнце, ничего не меняло. Джеймс постучал в дверь и неловко замялся на пороге. Это было совсем не в его характере, и Гарри удивленно обернулся — но тут же сделал вид, что полностью поглощен своим занятием. Джеймс мягко прикрыл дверь, прозвучали его шаги, приглушенные ковром, а затем он позвал: — Гарри... Тогда обернуться все же пришлось. Гарри упрямо не смотрел в лицо Джеймсу — только на его руки со сплетенными в замок пальцами и потертости на тех джинсах, которые он всегда носил дома. Джеймс прошелся взад и вперед и остановился перед Гарри — так близко, что взгляд Гарри теперь упирался в его живот. — Гарри, — повторил он откуда-то сверху. И без паузы добавил: — Прости меня. Это было так неожиданно, что Гарри невольно вскинул голову вверх, пытаясь поймать его взгляд — не шутит? Может, все это только померещилось Гарри, было плодом его воображения? Джеймс смотрел тепло, серьезно, виновато, и этим взглядом Гарри окатило с ног до головы. — Ты, наверное, думаешь, что я не понимаю, — медленно сказал Джеймс, осторожно положив руку на плечо Гарри. Они все так же смотрели друг другу в глаза. — Но я понимаю, правда. Просто я не знаю, что с этим делать. Я все еще считаю — и всегда буду считать — что у нас не было другого выхода. И это так, — добавил он с нажимом, когда Гарри протестующе махнул головой. — Но при этом я думаю, что у тебя есть право на обиду, сынок. Более того, если бы ты просто смирился с этой ситуацией, я бы даже сказал, что ты не мой сын, — он усмехнулся. — Тогда почему ты не хочешь, чтобы я говорил о Дурслях и Дамблдоре?.. — спросил Гарри, ничего не понимая. — Потому что я хочу, чтобы ты забыл обо всем плохом, что было в твоей жизни, — произнес Джеймс неожиданно сильно и горячо. — Не чтобы мне было легче и ты не мучил меня вопросами, а потому что ты заслуживаешь счастья. Я хочу, чтобы Лили забыла о том, как тяжело нам пришлось. Это было непростое время, Гарри, — его голос помрачнел, — очень непростое. Ты еще ребенок, и тебе, я надеюсь, никогда не придется пережить то, что пережили мы. Если бы я только мог уберечь твою маму от войны и предательств, от разлуки с тобой, от тревоги и страха, я бы сделал это. Но я не смог, — он сжал кулаки, и Гарри понял, что он вспоминает о чем-то плохом, что с ними случилось — может, о предательстве Питера или том моменте, когда им пришлось отдать Гарри Дурслям. — Однако я не могу еще кое-что — помочь ей отпустить прошлое. И ты, и она — вы все еще живете тем, что было. А я хочу, чтобы мы жили настоящим. Были счастливы. Радовались жизни. Ты понимаешь меня? Теперь Гарри уже не мог сказать, что не понимает. Может, Джеймс по-прежнему не давал Гарри возможности отпустить прошлое по-настоящему — в тот момент, когда он будет готов — но при этом он говорил так убедительно, так правильно, что сказать ему «нет» было невозможно. Гарри кивнул. — Мне жаль, что я накричал на тебя, — сказал Джеймс, вглядываясь в лицо Гарри так внимательно, словно ища на нем признаки обиды или злости, которой Гарри так щедро делился с ним несколько дней назад. — Я тоже... ну, кричал, — Гарри смутился. — И спорил... Он на самом деле вел себя неправильно. Просто ужасно, если честно. Почти как Дадли или один из его избалованных друзей — а сравнение с Дадли было для Гарри смерти подобно. — Нет, — сказал Джеймс, улыбаясь ему. — В спорах рождается истина. Мой сын должен уметь отстаивать свою точку зрения, быть собой. Только не доводи это до крайностей, хорошо? Гарри кивнул, улыбаясь ему в ответ. — Мир? — мягко спросил его Джеймс, протянул руку, и Гарри крепко ухватился за протянутую ладонь. — Мир, — согласился он, чувствуя небывалое облегчение. * * * Лето пришло вместе с палящим солнцем, молодой травой, которую по утрам щедро укрывала роса, и распустившимися во дворе цветами. Дни Гарри были наполнены занятиями с Лили, полетами, играми с Джастином и Невиллом, спокойными разговорами с Луной и вечерами за общим столом, когда Джеймс с удовольствием рассказывал детям о своей учебе в Хогвартсе. Иногда к ним присоединялись Сириус, отношения с которым у Гарри восстановились до прежних, и Ремус, которого он всегда был рад видеть. К счастью и восторгу Гарри, на день рождения ему обещали самый лучший, самый долгожданный в его жизни подарок (если не считать прихода родителей в дом Дурслей) — волшебную палочку. Палочку должны были купить и Джастину — и, если честно, такой подарок им делали именно благодаря ему. Он ведь был чертовым Мальчиком-Который-Выжил — Гарри уже почти научился думать об этом без раздражения — и ему, конечно, нужно было уметь защищать себя ко времени поступления в Хогвартс. Джеймс и Лили не стали бы покупать Джастину палочку так рано — они считали, что десятилетие было более подходящим возрастом для того, чтобы учиться контролировать свою магию. Но в том году, когда Джастину исполнялось десять, Гарри уже должен был поступать в Хогвартс, а им хотелось, чтобы и он мог в случае необходимости постоять за себя. Покупать же палочки для Гарри и Джастина в разное время им казалось несправедливым — тогда один обучался бы магии, а другому пришлось бы лишь наблюдать за этим со стороны. Насколько Гарри было известно, Джеймсу удалось каким-то образом надавить на министра магии Корнелиуса Фаджа, чтобы добиться для обоих детей разрешения колдовать. Запрет на колдовство для несовершеннолетних все еще действовал, и Гарри уже предвкушал, как расскажет обо всем Невиллу, и каким восторгом вспыхнут его глаза. От мысли о том, как Джасу позавидует Рон, на его губах появлялась улыбка. Гарри вовсе не был злым, завистливым или мелочным, чтобы радоваться чужому огорчению. Но Рона он невзлюбил с самой первой встречи, когда тот выставил его дураком, и с тех пор эта неприязнь жила скорее по привычке. Покупать палочки отправились всей толпой — с Лили, Джеймсом, Ремусом и Сириусом. Гарри и Джастин оживленно переговаривались, стараясь за разговорами скрыть нервозность. Джеймс с Сириусом шутливо гадали, какие же палочки достанутся детям, а Лили и Ремус увлеченно обсуждали какие-то публикации в научных журналах. Изредка кто-нибудь останавливал их, чтобы поздороваться или перекинуться парой слов — и у Лили с Джеймсом, и у Сириуса было достаточно знакомых; некоторых из них Гарри уже видел на собраниях Ордена, а кого-то встречал, гостя у Сириуса. Круг общения Ремуса был меньше — или же он был знаком с теми людьми, которые реже бывали в Лютном переулке, а чаще — в местах вроде Шейди-роуд. Невзрачный на первый взгляд магазинчик Олливандера вырос перед ними неожиданно, заставив сердце Гарри забиться чаще. Он жадно всмотрелся в витрины, за прозрачными стеклами которых лежали и парили в воздухе самые разные палочки, и первым потянул на себя тяжелую дверь. Внутри царил полумрак; пахло пылью и почему-то — старым пергаментом. Поначалу Гарри не заметил мистера Олливандера и даже вздрогнул, когда тихий старческий голос раздался прямо над его ухом. Мистер Олливандер говорил негромко, но так четко, что расслышать каждое его слово не составляло труда. — Джеймс и Лили Поттер, — сказал он медленно, почти задумчиво. — Ива и красное дерево — гибкие, сильные палочки. — Сириус Блэк... интересный экземпляр. Я как наяву помню тот день, когда вы пришли покупать у меня палочку. Лили кашлянула, привлекая его внимание. — Это Гарри и Джастин, — сказала она со светлой улыбкой. — Молодые Поттеры, я так полагаю, — сказал Олливандер, пристально разглядывая Гарри. Его глаза были светлыми, почти прозрачными и, как и глаза Дамблдора, казалось, глядели в самую душу. Гарри кивнул — быстро и немного нервно. Ему не терпелось приступить к выбору палочки, и в то же время Гарри боялся — до дрожи в коленях, головокружения и легкой тошноты — что ни одна палочка не подойдет ему. Ему чудилось, как мистер Олливандер говорит, что Гарри не способен к магии... что он неправильный, не такой, как все. Хотя, если подумать, все это было ерундой. Ведь у Гарри получилось наколдовать шары тогда, в день рождения Джастина. И палочка Лили даже заискрила, когда он взял ее в руки. Гарри помнил, что Лили назвала это красивым словом совместимость, и приятно было даже думать о том, что у них с мамой есть что-то общее. И все-таки сомнения и страхи все еще жили в Гарри, пока вокруг них с Джастином летали различные линейки и ленты, пока Олливандер неторопливо снимал с полок продолговатые коробки с волшебными палочками и аккуратно составлял их на прилавок. Наконец он раскрыл одну из коробок и протянул Гарри первую палочку. — Вот, попробуйте, — сказал он задумчиво. Гарри послушно сжал пальцы на шероховатом дереве, но ничего не почувствовал — не было ни тепла в груди, ни мурашек на кончиках пальцев. Вторая палочка тоже осталась безучастна к попыткам Гарри добыть из нее искры, как у него получилось сделать тогда, с палочкой Лили... ровно как и третья, и даже шестая. Когда Гарри уже сбился со счета, новая палочка заставила его ощутить какой-то странный толчок между ребер, а затем из нее вырвался сильный поток воздуха, разбросавший несколько коробок и заставивший волосы Лили взметнуться вокруг ее головы. Лили рассмеялась; Олливандер задумчиво пошевелил губами и прежде, чем Гарри успел спросить, подходит ли ему палочка, уже протягивал ему следующую. Долгое время ничего интересного не происходило. Наконец одна из палочек снова заставила Гарри почувствовать в груди приятное тепло — но оно было слабым, как будто уголек, выпавший из большого костра. С конца палочки медленно, почти лениво упала одна искра и погасла. — Она подходит мне? — радостно спросил Гарри, но взрослые развеяли его надежды, почти синхронно покачав головами. — Слишком слабый отклик, — пояснил Джеймс, и мучения Гарри продолжились. Но наконец, когда он уже совсем было отчаялся и почти уверился в отсутствии у себя волшебных сил, это все-таки произошло — у него в груди словно взметнулось пламя, сердце застучало, как сумасшедшее, а палочка выпустила целый сноп разноцветных искр. Лили кивнула в ответ на вопросительный взгляд Гарри, и он расплылся в широкой довольной улыбке. — Остролист и перо феникса, — медленно сказал Олливандер, и внезапно посмотрел на Гарри по-новому — пристально, серьезно, так, словно Гарри порядком его удивил. — Одиннадцать дюймов. Очень мощная палочка. И, пока все поздравляли Гарри, крепко сжимавшего в пальцах палочку, пробормотал: — Любопытно, очень любопытно. Никто, кроме Гарри не услышал его слов, да и сам Гарри, кажется, не должен был придать им большого значения. Но все вместе — эти слова, и взгляд Олливандера, и его изумленное лицо — заставило что-то внутри Гарри сжаться, словно от нехорошего предчувствия. Он даже хотел было спросить, что именно Олливандер имел в виду, но тот уже перешел к бледному от волнения Джастину. Брат поймал его взгляд, и они радостно улыбнулись друг другу, хотя улыбка Гарри и была не до конца искренней. После двадцати минут томительного ожидания Гарри стал свидетелем того, как из палочки, которую Джас держал в руках, вырвались искры и с шипением погасли на дощатом полу. — Вы необычный клиент, — негромко заметил Олливандер. — Редкий случай, когда в одной палочке находится сразу две сердцевины — чешуя саламандры и волос единорога. Оболочка — английский дуб; двенадцать дюймов. Надежная палочка, которая будет давать очень стойкую магию. Джеймс расплатился, и все двинулись к выходу. Гарри выходил самым последним, и когда спина шедшей перед ним Лили исчезла в дверном проеме, он все-таки не удержался и обернулся. — Мистер Олливандер, — сказал он тихо. — Вас удивило то, какая именно палочка меня выбрала. Почему? Олливандер вздрогнул, и его выцветшие глаза уставились на Гарри в упор. — Видите ли, мистер Поттер, — медленно произнес он, словно колебался, стоит ли ему отвечать на вопрос Гарри, — я помню каждую проданную мной палочку. В вашей палочке, как я уже сказал, находится перо феникса... Но дело в том, что этот феникс отдал мне не одно свое перо, а два, что довольно необычно, — он помолчал, словно перекатывал слова на языке прежде, чем произнести их. — И второе перо находится в палочке, совершившей много дел — великих, но ужасных. По спине Гарри пополз холодок. — О ком вы говорите? — спросил он шепотом. — Я имею в виду Того-Кого-Нельзя-Называть, конечно, — сказал Олливандер и рассмеялся сухим старческим смехом. — Отличная палочка — тис и перо феникса, тринадцать дюймов. Если бы я только знал, какую магию ей будут творить... Впрочем, никто из нас тогда ни о чем не догадывался, а потом... было уже поздно. — Но ведь сила волшебника не зависит от палочки, — пробормотал Гарри первое, что пришло в голову. — Конечно, — согласился Олливандер. — Сильный волшебник останется таковым с любым орудием для колдовства в руках — и без него тоже. Но, быть может, палочка влияет на волшебника так же, как и волшебник влияет на палочку... Как знать? * * * Если вам интересно, вы можете зайти на "Гарри Поттер вики" и прочитать там про сердцевины и дерево, из которых состоит палочка Джастина. Потому что автор, понятное дело, выбрал их не просто так )))