«Черные шипы» — Искренняя Ложь

      Историю я кое-как смогла просидеть, поистине героическими усилиями возвращая внимание к рассказу о святом короле Эдвиге, принесшим на землю Дхан-Кора свет истинного знания: триединый знак тройственной природы божества. Все равно через несколько дней в голове не останется ни слова. — А помните ли вы, леди Эрт, шестерых сыновей короля Эдвига, коих разбирали мы позавчера? — строго спрашивает учитель, поправляя пенсне.       Улыбаюсь вместо ответа. Конечно, ни черта я не помню! Попробуйте-ка уместить в голове всю эту бесполезную ерунду!.. Зачем мне вообще учить их имена, если они по меньшей мере полтора столетия как мертвы? Они точно не пожалуют к нам домой на кофе! — Разумеется, — подтверждаю с самым непринужденным видом. И, пока мне не велели перечислять этих шестерых сыновей, пытаюсь отвлечь наставника остроумным замечанием: — Мастер, разве нет знака особого благоволения Всевышнего в том, что у нынешнего нашего короля, Эдвига Четвертого, тоже шестеро детей? — хотя бы нынешних я, вроде, помню, с горем пополам. — Я думаю, это неслучайно, мастер. Ведь недаром нашему королю сопутствует милость Всевышнего, и ему удалось победить духопоклонников на северо-западе!       Как же я восхитительно умна, когда придумываю, как бы мне поменьше учиться. Даже вспомнила, о чем судачили на приемах, чтобы слепить из этого мысль. — Действительно, — соглашается учитель. — Наш государь, несомненно, благословлен Всевышним. С божественной помощью, он наверняка, подобно его великому предку, будет и дальше нести свет истинной веры. Но давайте вернемся к войне с Этамаутом…       К которой из?.. Я потеряла нить! Ладно, главное — вовремя кивать, и скорее всего обойдется.       После истории, как обычно, происходит самое страшное. Оно неотвратимо. Я уныло прикидываю перспективу сказаться больной, но понимаю, что четвертую подобную выходку за месяц мне не простят. Я незаметно ерзаю на стуле, пытаясь подготовиться.       Учитель стирает с доски даты и имена и, прокашлявшись, начинает о подобии треугольников. Я снова киваю, как заводная кукла, хотя с каждой произнесенной фразой понимаю все меньше и меньше.       Всевышний, хоть бы на меня обрушился потолок. Как жаль, что его недавно ремонтировали. — Уразумели ли вы все, леди Эрт? — строго спрашивают меня. — Конечно, — я улыбаюсь, и мы все прекрасно осознаем, что это ложь.       Это — часть спектакля для моего отца, который решил, что мне непременно нужно получить не просто хорошее, а «самое великолепное» образование, соответствующее самым современным веяниям.       Мне, как обычно, дают три задачи, пока наставник отправляется к моей сестре, чтобы прочитать урок ей. Раньше мы с ней занимались в одной комнате, но эта маленькое злобное существо, Нарцисса Эрт, в моем присутствии ведет себя ещё более скверно и несносно, чем когда она одна, да и меня ее вопли жутко отвлекают и нервируют. Без того-то тяжело.       Дверь тихо скрипит.       Убедившись, что учитель покинул комнату, я ниже склоняюсь над столом, коротко выплюнув еще одно слово с собачих охот, которое мне никогда не то что произносить, но и даже знать бы не полагалось.       Надо сосредоточиться. Я обречено смотрю на треугольник, начерченный учителем, а потом, не зная, что ещё сделать, провожу линию из одного угла к центру противоположной стороны.       Два треугольника.       Ситуация как будто не становится лучше…       Отчаявшись хоть что-нибудь придумать, я принимаюсь в сотый раз разглядывать надоевшую до тошноты обстановку: кремовые и голубые драпировки на стене, массивный учительский стол с безвкусным чучелом совы. Потом — большую карту на стене, на которой двумя большими пятнами неправильной формы выделяются наш Дхан-Кор и соседний Энтамаут, бесконечные войны с которым я постоянно путаю. Вокруг двух больших стран — пестрые лоскутки менее могучих государств, а с четырех сторон синева. Какой-то выдающийся ученый рисовал эту карту для отца, когда герцог учился сам, но я забыла, кто именно это был.       Зимнее солнце в зените. Кое-как ползет по небу, будто приклеенное.       Как же все это мерзко.       В какой-то момент я, рассмотрев всю мебель, и вовсе оборачиваюсь и кошусь на Адана, который, как всегда, за моей спиной. Обычно он стоит, не поднимая глаз, однако сейчас я не без легкого удивления обнаруживаю, что он, щурясь, внимательно рассматривает доску. На его распухшей скуле уже наливается синяк.       Я незаметно вздыхаю. Я прекрасно понимаю, что я была в своем праве. Я могу делать со своими людьми все, что пожелаю. Он сам виноват, что вздумал дерзить! Я должна была бы быть гораздо жестче! И мне никак не может быть стыдно перед Аданом, но…       Но разве это не отвратительно? Я же вижу отца со стороны, когда он лупит рабов и служанок. Однако если я не буду похожей на него, то я, кажется, вообще никем не буду. Меня попросту почти нет, и я не хочу, чтобы меня вообще не было.       И все же это тоже мерзко. — Можешь не показывать, — наконец быстро говорю, чувствуя себя невероятно глупо. Нелепость. Мне следовало бы не поощрять его к таким выходкам, а ровно наоборот, преподать ему урок. Это безответственное попустительство. — Госпожа?.. — с некоторым недоумением переспрашивает он.       Мамаша, когда ещё была поразговорчивее, частенько приговаривала, поддакивая отцу, — им только дай волю, мигом начнут забываться, обнаглеют и сядут на шею. Спуску им давать нельзя. — Если не хочешь, то можешь не показывать! — и там не менее я повторяю, чуть повысив голос, надеясь скрыть мерзкую неуверенность обычным злым тоном. Представим, что я спорю с отцом или хотя бы с мамашей. — Свои руки. И иди, попроси на кухне льда, — вряд это теперь поможет, конечно.       Он выглядит чуть растерянно, но кланяется и послушно убегает.       А я в тут же ощущаю, как мне делается ещё более невыносимо душно, как на меня наползает проклятая доска с проклятыми треугольниками. Здесь всегда пахнет пылью и старыми вещами, сколько ни приказываю проветрить.       Поправляю манжеты на рукавах платья и, не особенно стараясь вернуться к геометрии, вспоминаю то происшествие, когда застала отца колотящим моего мальчишку.       Поразительно, но я так перепугалась, что меня едва не затошнило, причем я сейчас даже не сумею объяснить из-за чего именно. Вряд ли мне подумалось, что слишком сильный удар по голове может убить. Кажется, я вообще ни о чем не подумала. Зато я, кроме того, что испугалась, дико разозлилась, как будто кто-нибудь покушается на меня саму.       Это весьма в порядках отца. Ни разу он не поднял руки на кого-то из женщин своего семейства, и тем не менее мы вынуждены постоянно видеть и слышать, как он утверждает свою власть. Не сомневаюсь, это — сорт издевательства, причем над нами едва ли не больше, чем над теми, кто сносит его побои. Не знаю правда, насколько осознанно он издевается. Иногда я ловлю себя на том, что не отдаю себе отчета, что мне хочется помучить более слабое существо. В общем, его метод в отношении нас: чтобы мы отлично видели и знали, какое он чудовище, чтобы его власть была утверждена в сотнях мелочей, но при этом мы ещё и должны были бы быть благодарны, ведь он не только нас не колотит и даже не бранит открыто… Более того! Он все для нас делает, заботливый супруг и ласковый отец! Ведь у нас такие красивые платья, ведь мы с сестрой получаем не просто хорошее, а самое великолепное образование, мы должны отплатить за доброту и щедрость!.       Но это мой мальчишка.       Хоть что-то в этом проклятом доме будет принадлежать только мне.       Как и вся прислуга, Адан ходит неслышно. Я вижу его и мельком недоумеваю, когда он успел вернуться. — Болит? — зачем-то спрашиваю, не понимая, что рассчитываю услышать.       Он качает головой. Дурная пелена страдания, которая меня нервировала при первой нашей встрече, отступила в глубину его взгляда. Он чертовски спокойный большую часть времени, теперь даже и вовсе отстраненный, но это все-таки выглядит чуть менее… чуть менее похоже на куклу. И мне на самом деле даже нравится, что если я его что-нибудь спрашиваю, то отвечает он, видимо, честно. Без попыток «услужить всенепременно». — Как может не болеть? — морщу нос и продолжаю бессмысленно вертеть в пальцах карандаш. Нервирующий дискомфорт покалывает в горле. Мне неприятно видеть этот чертов синяк, напоминающий, что я сделала. Хотя я и не сделала ничего страшного. — Совсем немного болит, госпожа, — тихо отвечает он. — Если сравнивать, то это и впрямь почти не чувствуется, — и он поднимает на меня глаза.       Мне унизительно это признать, но когда он так делает, с какого-то дьявола я ощущаю легкую радость. А ведь он просто мой чертов подарок! Я могу приказать ему не опускать глаза, раз мне нравится их видеть, но внутренне я слишком хорошо осознаю, что это будет уже совсем не то. Эта глупая, детская радость: птица выбрала меня, опустившись на мою протянутую руку. Схватить ее и посадить в клетку не то же самое.       Радоваться такой ерунде — это попросту жалко. Меня это бесит. Я пытаюсь не думать об этом. — Хочешь что-нибудь сказать? — спрашиваю со слабой заинтересованностью, поняв, что он довольно долго внимательно на меня смотрит. — Я слушаю. — Только, пожалуйста, не бросайте в меня чернильницу, — это что ещё такое?.. Это сейчас была шутка? Он снова опускает взгляд, но говорит ровно: — На самом деле я думаю, что вы добрая госпожа, леди Эрт. Я… я вас благодарю. Спасибо.       Я — удивительно, но все ещё без злости — отмахиваюсь, почувствовав себя странно. Просто это совсем не звучит так, как обычно говорят слуги и рабы, надеясь, что «добрая» госпожа будет с ними поласковее. Это нелепое подхалимство я встречаю частенько, и я над ним попросту издеваюсь.       Но я не «добрая». Это совершенно очевидно. И зачем это говорить, если это не попытка мне польстить?       Надо вернуться к уроку. Эта мысль вызывает отчаяние, но я честно пытаюсь.       К сожалению, на листе ничего не изменилось за то время, что он был предоставлен сам себе. И я все ещё не имею никакого представления о том, как это решать. Это все равно что биться в стену. Я начинаю делать все, что вообще умею: считать ещё какие-то углы, проводить ещё какие-то линии, но все это ожидаемо оказывается бессмысленно.       С губ срывается то ли стон, то ли рык, и я только усилием воли останавливаю себя от того, чтобы выбросить тяжелый свинцовый карандаш. Это все чертова мода! Кто вообще сказал, что мне это подходит? Тетушка, потрепав меня по щеке, снисходительно заявила, что мне очень повезло, но что-то это не напоминает везение! Ни ей, ни мамаше не приходилось заниматься этой бесполезной ерундой! — Госпожа, я… Прошу прощения, — вдруг выдает Адан. — Я могу… попробовать вам помочь?..       Я смотрю на него с недоумением, а потом даже криво усмехаюсь. — У меня настолько несчастный вид? — мне хочется изодрать эти листы на мелкие кусочки, а после сжечь.       Он кивает. Мне кажется, он почти улыбнулся. — Что ж, хуже явно не станет, — бормочу вслух себе под нос, вздохнув. Куда уж хуже? — Можешь подойти и посмотреть, — ну вдруг случится чертово чудо.       Он подходит тихо и быстро. — Простите, госпожа, мне можно?.. — чуть неуверенно уточняет он, покосившись на стопку бумаги для черновых записей.       Я отдаю ему второй карандаш и пододвигаю новый лист. У меня нет ни малейшей надежды, что от этого будет толк, но я все равно не представляю, что мне делать.       Адан, низко наклонившись к столу, чуть-чуть хмурится, повторяет рисунок, хоть и неуклюже, но на удивление довольно точно. И он действительно начинает что-то делать, то есть, не просто черкать. Мои брови поднимаются сами по себе, когда я понимаю, что у него, похоже, и впрямь есть некий замысел. И как будто этот замысел даже… выглядит правильным?       В какой-то момент Адан неловко прерывается, и я замечаю, как он, стараясь сделать это незаметнее, косится на свои пальцы, которые загибает, видимо, помогая себе считать. Что-то у него не сходится. — Ты все сделал правильно, Адан. Просто перепутал, — указываю ему на очевидную ошибку. — Здесь должна быть шестерка, а не девятка. Видишь? — я это исправляю в его «чертеже», внутренне все ещё пребывая в недоумении. — Теперь правильно. Мне кажется, ему становится стыдно, хотя выражение лица у него почти не меняется. — Простите, госпожа.       По-моему, он просто не умеет писать цифры. Но я и не ожидала, что он умеет. Я вообще не знала, что он грамотный.       Я едва не говорю: «Ничего страшного, ты молодец», — но эти слова, каким-то неведомым образом сумевшие возникнуть у меня в голове и даже почти скользнувшие к губам, вдруг меня пугают. С какой стати я такая добренькая, в самом деле?.. я его избалую!       В результате я снова только неопределенно отмахиваюсь. Главное, что теперь у меня есть решение, которое я могу переписать для учителя.

***

      Снаружи завывает ветер и крутятся белые вихри снега. В последние недели февраля зима будто решила на нас отыграться. Я, сидя в кресле у камина, отмечаю, что штора не задернута, так что мне все хорошо видно бушующую вьюгу.       Время до ужина бесконечно: обычно я брожу в каком-то тяжелом полусне, умирая от скуки и беспомощности. Но сегодня я чувствую себя на удивление бодро и мне даже хочется чем-нибудь заняться. Но в такую погодку едва ли получится выйти прогуляться. Снова перебирать кукол?.. — Госпожа, все готово, — тихо говорит Адан, которому я поручила какую-то очередную ерунду.       Кстати. Раз уж он у меня есть, то пусть будет замена давно надоевшим куклам. Надо же мне как-нибудь развлекаться. — Подойди, — я зову его и, указав на место на скамейке для ног, рядом с собой, добавляю: — Можешь тоже здесь сесть.       Когда он садится, я смутно ощущаю исходящее от него живое тепло. Это оказывается неожиданно приятно. — Смотри, — я от нечего делать показываю ему картинку в книге, которую до этого разглядывали сама. — Это Синяя Птица.       Он смотрит, и мне кажется, что в его выражении появляется едва заметный интерес. — Это… сказка, госпожа? — чуть неуверенно уточняет он. — Ага, — и я начинаю рассказывать, главным образом чтобы вспомнить самой. — Синяя Птица живет в небесном чертоге и является людям с чистыми сердцами, чтобы указать им путь. Одним словом, очередная глупая история. Но это довольно красиво, про неё даже есть несколько песен. Еще есть огненная птица, вот, на следующей странице…       Какое-то время я показываю ему картинки. Это довольно увлекательно. Может, потому что он внимательно слушает, даже спрашивает, и меня посещает воспоминание о том времени, когда я похожим образом проводила время с бабушкой. Давно на меня не нападала охота так много болтать. — Тетушке очень нравятся такие вещи, — зачем-то говорю я, когда мы пролистали несколько штук. — Всякие красиво оформленные истории. И про разные страны, и про всяких волшебных существ. — А вам, госпожа? — спрашивает он. У него как-то это так получается!.. Без угодливости, даже без особенной живости, но в то же время как-то так, что видно заинтересованность. Желание отвечать возникает само.       Я думаю пару мгновений. — Сейчас они для меня слишком неподъемные, — морщусь, потому что понимаю, что это звучит странно. — Мне больше нравится играть на пианино или кататься на лошади. Я чувствую себя более свободно, когда играю или пускаю лошадь в галоп.       Мне на ум приходит кое-что, и я поднимаюсь.       Покопавшись, я достаю из шкафа небольшую музыкальную шкатулку и устраиваю её на туалетном столике. Бережно погладив узор на деревянной крышке, я подношу серебряный ключик к темной замочной скважине. Механизм издает тихий таинственный звук, и из темных недр являются несколько двигающихся фигурок танцующих дам и кавалеров. — Очень красиво, — мальчишка говорит об этом с легким недоумением. — Здорово, да? — я даже улыбаюсь, усаживаясь обратно на столик. Снисходительно уточняю: — Не видел таких штук? — Настолько красивых никогда не видел, госпожа. Интересно, как это работает.       А бабушка, кажется, объясняла мне. Я с пару мгновений силюсь что-нибудь вспомнить, но быстро сдаюсь. — Это лучше было бы у тети спросить, — я пожимаю плечами ворчливо, но беззлобно. — Им с бабушкой нравились всякие такие штуки. — Бабушка вам подарила эту красивую шкатулку? — Да, она. Говорила, что привезла откуда-то. Можешь завести ещё раз. Да, послушай-ка, заведи ещё раз! Все-таки у неё и впрямь красивая мелодия.       Все это звучит так естественно и почти непосредственно, что на какой-то короткий и странный миг мне вдруг думается, что, будь все иначе, Адан мог бы стать моим другом. Будь он сыном графа или князя, наверняка он был бы очень умным, и с ним было бы приятно провести время.       Однако, когда он тянется к шкатулке, внимание случайно цепляется за его правую ладонь, где темнеет клеймо в виде лилии, видимо, оставшееся от предыдущего хозяина. Адан замечает, куда я смотрю, и с некоторой поспешностью убирает руку, отведя взгляд.       Мимолетная иллюзия быстро пропадает.       Снаружи доносится вой ветра, а в камине снопом ослепительных искорок рассыпается какое-то поленце. Я, уже мало вслушиваясь в мелодию, хмурюсь, задумавшись о кое-чем.       Он тут уже несколько месяцев, и я разуверилась, что хочу его продавать. Но я, видимо, как я и сказала отцу, не очень хорошая хозяйка. Давно было пора распорядиться по этому поводу: у моего мальчишки должен быть знак моего дома, чтобы все знали, кому он принадлежит. Однако я попросту об этом забыла, а сейчас, вспомнив вдруг, ощущаю неловкость. Такую сильную, что я даже поджимаю губы.       Понимаю, что не очень-то желаю отдавать приказ о клейме. Почему-то. Если папенька узнает, то он будет недоволен. Возможно, вслух укажет на мою непозволительную беспечность и рассеянность. Нужно быть аккуратной с вещами. Нужно поддерживать порядок в доме. Но…       Но мне было так неприятно, когда отец бил его тростью.       Думаю, ничего страшного, если пока походит без клейма, правда? Это можно сделать в любой момент. Как-нибудь потом. Какая вообще разница?.. все и так знают, что он мой, правда?