«Черные шипы» — Искренняя Ложь

      Мысли мечутся слишком беспорядочно, а тянуть с исполнением приказа все более странно и все более опасно.       Я беру другой фужер, взамен «грязному», слишком медленным движением.       Иногда яды возникают в еде сами по себе, но именно с таким это, насколько я помню, невозможно. Его кто-то добавил. Кто это мог сделать?.. Здесь есть те, у кого есть причины желать Арье плохого. Яд оказался только в стакане леди Эрт?.. Я быстро проверяю, что от второго фужера нет запаха.       Я могу протянуть ей безопасный стакан, а этот… его все равно больше никому не подадут. Но кто-нибудь из прислуги вполне может допить, так часто делается…       А если сок все-таки отравили раньше, ещё в графине?.. до того, как разлить?..       Меня обжигает взгляд Арьи, внезапно оказавшейся близко. В её глазах пылает такая злоба, какую я ещё никогда у неё не видел. Злобы так много, что исчезает все, кроме неё. Похоже на пылающее пламя.       Она просто маленькая девочка. Она не старше, чем я.       Но она леди Эрт. Ей ничего не будет, если она велит меня убить просто из-за своего дурного настроения. Её даже не накажут. Её не останавливает ничего. Для неё это будет все равно что разбить чашку. Чашки она бьет постоянно. — Госпожа, — наконец решаюсь я. Нельзя же и в самом деле промолчать, когда могут умереть люди! Не чудовище же она?.. — Госпожа, в этом напитке яд.       К сожалению, все идет плохо. Она меня совсем не слышит. — Что такое ты несешь, идиот?! — она схватила меня за ухо.       Да как же она ухитряется делать это настолько больно своими тонкими пальцами?..       Меня снова вышвыривает. Мне казалось, что я успел поймать себя, прежде чем упасть, но теперь все опять ускользает.       Проклятие!.. — Госпожа, клянусь, это правда, — я торопливо продолжаю, пока мысль держится в голове. Горло немеет — голос пропадает. — Зачем мне вам врать?.. Дело в том, что я… очень хорошо знаю запах этого яда. — Ах, как же! Что ещё выдумаешь, чтобы себя выгородить? — она потянула на себя, забывшись даже с тем, что должна говорить потише, чтобы не звучать «неприлично». — Ты меня не понимаешь?.. Я покажу тебе так, что ты поймешь как следует!       Мир колышется — я чувствую, как будто на меня накатывают, одна за одной, ледяные волны. Я уже будто бы не здесь. Меня будто бы почти нет.       Ничто не смотрит на людей.       Не говорит без приказа.       Ничего не делает без приказа.       «Хватит, — снова приходится себя окликать. Приходится звать себя обратно, выдергивать из не существующей воды и ставить на ноги. — Хватит!..»       Как поступить?.. Арья в ярости, она точно прикажет меня сильно избить. В лучшем случае — это. А вдруг она решит избавиться от меня?..       Но яд ведь здесь.       Вариант, возникший в голове, кажется безумным, но только на первый взгляд. Я хватаюсь за него. Может, от отчаяния.       Если долго принимать отраву, то к ней привыкаешь и она меньше действует.       Значит, я могу выпить её сам.       Да, конечно, опасно, но… но здесь худшее, что выйдет, — так я попросту умру. Оказаться на рынке пугает гораздо больше. Неизвестно, к кому я попаду в следующий раз. А это я… это я хотя бы решу сам. И со стороны уж точно станет понятно, что чертов сок не в порядке. Это привлечет внимание.       У меня нет времени придумывать что-нибудь другое. И тем не менее, решить оказывается проще, чем сделать, — рука дергается. Приятного-то мало, как ни крути. Эта бултыхающаяся розоватая жидкость будет меня мучить изнутри. Придется терпеть боль…       Ладно, ничего. Как там Арья сказала Альбиону?.. Тот же сок, что подается при королевском дворе?.. Зато хоть попробую, что пьют придворные.       И, собравшись с силами, я быстро подношу к губам фужер. Из-за того, что пальцы непослушные, стекло бьется о зубы. Арья — видимо, от неожиданности — все-таки выпускает мое ухо. Спасибо, не хотелось бы, чтобы боль от ее хватки оказалась последним, что я запомню.       По-моему, он даже не очень вкусный. Сок, то есть. Слишком сладкий.       Выдыхаю, прежде чем поставить стакан обратно.       Неужели нельзя было сообразить чего-нибудь получше?..       Вертаться поздно.       Я примерно помню, чего ждать. Во рту остается неприятный привкус, но он не исчезает — он превращается в скребущую сухость.       На мероприятиях слугам и рабам, сопровождающим господ, нельзя отлучаться, поэтому в животе у меня пусто. Это и хорошо, и плохо — признаки, которые невозможно изобразить, появятся быстро. Но, с другой стороны, так опаснее.       Арья выглядит растерянной — настолько, что она даже ничего не говорит. Она как будто только начинает осознавать, что вообще происходит. Как будто её резко разбудили.       «Как страшно», — проносится в голове, когда в кончики пальцев колет. Они немеют, словно умирают.       Яд нужно бы выводить поскорее. Но тогда мне никто не поверит. Пусть посмотрят и убедятся, что я не выдумал. — Госпожа, — надо сказать, пока рот повинуется. Сейчас-то она услышит? — Я не знаю, кто это сделал и когда именно. Но яд может быть в графине. Потом он может оказаться в другой пище. Пожалуйста, прикажите проверить.       Сердцебиение начинает ускоряться и стучать в висках. Слишком уж скоро!.. Паника снова накатывает было, но я заставляю себя успокоиться, напомнив: самое худшее — я просто умру. Просто умру и все.       Надо стоять на ногах и двигаться. Осторожно. Взгляд уже нечеткий, но я осматриваюсь, заставляя себя продолжать думать, пока думается.       Запить?.. Или это не помогает?.. Или вообще сделает хуже?.. Черт, не помню!..       Хлеб точно помогает. Беда только, что черствого хлеба на вечере герцога не подают. Рядом на столе — только ломтики белого, чуть подсушенного багета. Сойдёт. Я хватаю один, сжимаю — он ещё тёплый, мягкий. Все равно лучше, чем ничего.       Ем быстро, не ощущая вкуса — давлю в себя, потому что знаю: хоть часть яда он свяжет. Масло было бы ещё полезнее, но масла нет.       Пить… нет, пить, наверное, все-таки не надо. Вода разнесёт яд быстрее. Ошибаться нельзя.       Сухость принимается резать, как будто горло обвивают колючки. Слишком, слишком скоро!..       «Не думай об этом. Просто делай хоть что-то», — коротко командую себе. И продолжаю жевать, едва успевая глотать. От хлеба снова першит в горле, язык всё слабее, как ватный. Надо доесть.       Руки опять дергает, но иначе.       Я почему-то снова довольно ясно вижу Арью. Её злоба сменилась испугом, и она выглядит потерянным одиноким ребенком. Мне на мгновение становится её жаль. Кто-то здесь готов был её убить.       «Бедная девочка», — это вспыхивает мимолетно, но быстро пропадает, потому что вдруг накатывает запоздавший ужас. Что я с собой наделал, идиот?..       Свет моргает, а колючки вокруг горла сжимаются туже. Уже почти нечем дышать.       Как страшно!..

***

      Я молча смотрю на букет пышных красных роз, стоящий на столике. Откуда они вообще здесь взялись?..       Откуда я здесь взялась?..       Зачем?       Провожу по тонкому зеленому стеблю, почти тут же наткнувшись на шип, — ощупываю его, а потом начинаю медленно растирать между большим и указательным пальцем, все глубже вдавливая в кожу.       В одной сказке принцесса уколола палец волшебным тринадцатым шипом и погрузилась в заколдованный сон.       Больно. Тем не менее, я зачем-то обхватываю стебель крепче и с силой мну его несколько мгновений, выжимая пахучий сок, прежде чем перейти к наполовину раскрывшемуся бутону. Теперь вместо колючек — мягкие, податливые лепестки. Я сжимаю их в кулаке и терзаю, отрывая один за другим. Аромат, распространяющийся по комнате, становится невыносимым. — Какого черта их сюда притащили? — почему-то кричу это вслух. — Кто?.. — Извините, госпожа, — испуганно говорит служанка.       Я забыла о её присутствии, и звук человеческой речи заставляет меня вздрогнуть.       Я, совершенно не понимая зачем, хватаю вазу за горлышко и швыряю на пол — она не разбивается, но вода забрызгивает ковер. — Уберите, — слова соскальзывают с холодным бешенством, хотя я все ещё не понимаю, что делаю. Для чего?.. Я ведь ничего не чувствую.       Я смотрю, как лужа растекается по полу. Поверхность переливается. Оно дышит?       На руке осталась влага — густая, липкая. Сущий яд.       Я отхожу к окну и бесцеремонно прижимаюсь лбом к стеклу. В голове все пульсирует, и я молча надеюсь, что все это хотя бы немного уляжется.       Меня пытались убить вчера.       Я была так поражена, что все дальнейшие события — даже происходившие со мной, — разворачивались без моего участия. Кто-то что-то приказывал, кто-то что-то говорил, кто-то из родителей держал меня за плечи… Когда переполох немного стих, я лежала без сна или спала много часов и только недавно поднялась с постели. За окном темно — уже поздний вечер следующего дня. Я до сих пор пытаюсь нормально осознать произошедшее.       Ну отравилась бы и отравилась. Хотя выглядело это страшно… по крайней мере, все бы закончилось. Вроде, даже довольно быстро закончилось бы. Никто бы не расстроился! Никто, в том числе и я! Кто просил этого глупого мальчишку лезть?..       Однако когда на представших передо мной весах оказываются с одной стороны — блаженное небытие, а с другой — несколько минут откровенного страдания, меня пробирает ужас.       Я видела, как его губы стали белыми, почти синими, а дыхание — надрывным. Как тело сначала будто бы перестало повиноваться, а потом — скрючилось. Это было тихо, почти беззвучно, но это явно было очень больно.       И это могло случиться со мной. Я это представляю, мимолетно, — то, как мне не хватает воздуха, как сжимает грудь, и это никак нельзя остановить…       Я не боюсь умереть. Но я действительно боюсь такое почувствовать.       Я заставляю себя оторваться от окна и хмуро спрашиваю у горничной, с удивлением услышав в собственном голосе звенящий надрыв: — Что там мальчишка?       Что бы с ним сейчас ни происходило, это должно было произойти со мной. — Сейчас же узнаю, госпожа, — поспешно кланяется она, поднимаясь на ноги. — Я сама узнаю, — только и говорю я, одернув платье.       Подойдя к двери, пару мгновений смотрю на длинный пустой коридор. Ещё недавно царил невероятный бардак, все бегали и голосили. Покушение на дочь герцога Эрт, можно ли себе это представить?.. Какой скандал! Какой ужас!..       Теперь в доме могильно тихо.       Мне не хочется никуда идти. Здесь нет безопасного места. — Чего копаешься?! — снова повышаю голос, надеясь разбудить себя от долгого бредового кошмара. — Живо за мной, бесполезная идиотка!       Служанка снова кланяется и мелет обычную чепуху — я перестаю слушать, просто иду вперед, не обращая внимания на охрану. Охрана, да… «встревоженные» родители настояли.       Как же я устала. С каждым сделанным шагом усталость давит на виски сильнее, острее колет горло. Я едва соображаю, куда бреду. Мне кажется, я слышу, как в доме что-то щёлкает — словно воздух ломается. Или это просто в голове шумит?.. Неважно.       Лестница на первый этаж —бесконечная. Я не без труда вспоминаю, как идти до комнат, оборудованных для доктора. Стены обступают со всех сторон, стены хохочут надо мной.       Подойдя к нужной двери, я не стучу и не жду, пока служанка откроет её передо мной, — молча дергаю ручку на себя, и та поддается с противным визгливым скрипом. — Леди Эрт, — доктор Кель, явно не ожидавший моего появления, поспешно опускает голову в поклоне. — Вам положено бы отдыхать… Вас что-нибудь беспокоит?       Я бессмысленно смотрю на него несколько мгновений — я, вроде, слышу все слова, которые он говорит, но все равно они мелькают мимо.       Откуда здесь вообще этот угодливый старик с седой бородкой и блестящей лысиной?..       Ах, точно, это же доктор Кель. Доктор Кель, который время от времени живет у нас, когда матери нужно делать компрессы от боли в ногах… У него нос как у хорька и нелепые очки. Он осматривал меня почти сразу после того проишествия, дал какую-то невероятно противную дрянь — «просто на всякий случай» — и предписал отдых в тишине из-за нервного потрясения.       Почему он теперь на меня смотрит?..       Ах, точно, он задал вопрос. Меня что-нибудь беспокоит?..       Как противно пахнет. Что это, спирт?.. Почему бы не открыть окна?.. Здесь темно, как в склепе. — Что с мальчишкой? — наконец вспоминаю, зачем сюда пришла. — Он выживет или нет? — Ох, вы по этому поводу, — в его голосе мимолетно мелькает облегчение. — Вы так добры, леди Эрт… в подобной ситуации беспокоиться о… — Хватит лебезить! — вспышка злости столь сильна, что озаряет даже мутный туман, окутавший меня со вчерашнего вечера. — Я задала вопрос. Разве сложно ответить? — Конечно, миледи, — он снова слегка кланяется и вытирает лоб белым платком. Его выражение становится чуть серьезнее, и голос звучит не так напряженно: — Я полагаю, мальчишка выживет, — он даже чуть усмехается, одновременно и неуместно, и чуть горько. — Оказался на удивление крепким, хотя вовсе не выглядел таким.       Это Адан-то?.. Он до сих пор бледнющий и тощий, какой он «крепкий»? — То есть, если бы выпила я, то скорее всего не выжила бы? — сухо спрашиваю, покосившись на белую ширму.       Свет единственной зажженной лампы забавно и жутко переливается в многочисленных склянках, стоящих на полках. В полумраке шкафы почти неразличимы, они громоздятся вокруг, сверкая стеклами глаз, как свора монстров.       Доктор кланяется в третий раз. — Всевышний вас уберег, леди Эрт! — изворачивается он. Ухитрился сказать с подлинным волнением.       Я, не сдержавшись, фыркаю вслух. Разумеется!.. «Всевышний»!.. Всевышний должен был меня уберечь!       Как я ненавижу все это!.. Как я ненавижу их всех!.. Их всех — тех, кто был там, кто теперь носится, как будто им есть дело до меня, а не до приличий! К чему был этот театр, охрана, проверки, осмотры, лекарства, если слова беспокойства и сочувствия ничего не значили?.. Я всегда знала, что они меня ненавидят, все они! Но слуги-то и подданные хотя бы понятно почему — им приходится терпеть капризное чудовище. А они, наши друзья, родственники, драгоценные гости, они все, — за что? Я ведь выполняю все дурацкие правила! Я мучаю себя, чтобы их выполнить, но, оказывается, этого не достаточно, чтобы тебя не хотели убить!       Кто просил этого гадкого мальчишку лезть?! Зачем?       Не задерживаясь, не спрашивая разрешения, я захожу за ширму. — Госпожа!.. — вскрикивает горничная, о которой я уже позабыла. — Миледи! — и доктор тоже всполошился.       На секунду мне кажется, что я вижу труп, — и это оглушает. Лицо на подушке такое же белое, как и простынь, — в нем ни капли крови.       Я замираю, но почти тут же заставляю себя приблизиться. Мне становится страшно. У смерти есть какой-то свой запах, и он здесь витает, пробиваясь сквозь многочисленные лекарства.