Иногда они возвращаются

Если я умру на твоих руках,

Ты меня оплакивать не спеши.

«Мельница»

      Она вновь стала той самой Рип ван Винкль, которая стояла тогда на борту английского авианосца.       Тяжелые веки прикрывали очи цвета горечавки*. На лицо вернулось выражение злой, циничной скуки.       Рип встряхнулась, одернув короткую юбку и двинулась вниз в долину.       Именно там когда-то находилась маленькая ферма, где юная Райнхильд проводила лето.       Призрачный звездный свет начал меркнуть и по горизонту разлилось желтоватое сияние.       Когда девушка миновала горный ручей с застывшей водой, на нее бросилась обезумевшая лошадь — безглазая, с посеченной грязно-белой шкурой.       Рип уложила ее одним выстрелом и земля быстро поглотила тело твари.       Что ж, подумала ван Винкль, кажется, она знает, что найдет на ферме…       Пока она дошла до такого знакомого оврага, окончательно рассвело. Низкое небо покрывала серая пелена и бледно-красное солнце висело над горизонтом больным мутным оком.       Дом на пригорке ничуть не изменился, только земля вокруг была усыпана скелетиками домашней птицы.       Войдя внутрь, девушка увидела сидящие за столом человеческие останки. Высушенные ветром и выбеленные солнцем. Двое взрослых и один детский. Ее дядя, тетя и двоюродный брат.       Рип сбросила скелет дяди со стула и уселась за стол, положив ружье на колени. И что теперь? Ждать, неизвестно чего? Как же…       Но ничего другого и не оставалось.       Один раз мимо дома прошел гуль. У него были глаза, белесые, навыкате, как и у всякого гуля. Девушка спряталась, и он ее не заметил.       Пули следовало беречь.       Солнце клонилось к закату, ван Винкль сидела под окном, щелкая от нечего делать затвором, когда в воздухе перед ней вдруг начал складываться смутно знакомый силуэт…       — Оберштамфюрер!       И правда — на столе, подергивая ушками и устремив взгляд в неизвестность, сидел оберштамфюрер Шрёдингер, козырная карта «Миллениума».       Рип вскочила:       — Значит, все получилось? Мы победили?       Мальчик даже не взглянул на нее.       — Победили? — проговорил он, как во сне. — О, да! Он теперь нигде… но и везде. Я видел Тубалкайна. Он висел на дубе. Потом налетели вороны с красными глазами и склевали его тело.       — Оберштамфюрер, вы себя хорошо чувствуете?       — Я был мертв и ты мертва**, — мягким альтом пропел тот. — Я нашел свою голову. И я знаю, где мое туловище. Но где мои руки? Где мои ноги? В побеге каждом людская скрыта кость и кровь к листве течет, не иссякая***…       Слова затихали, а очертания собеседника ван Винкль таяли, пока не осталась одна полубезумная улыбка.       — Шредингер! — крикнула девушка, но в комнате уже никого не было.