Иногда они возвращаются

Удержи меня! На шелкаву постель уложи меня.

Ты ласкай меня! За водой одну не пускай меня.

«Мельница»

      Девушка лежала, раскинувшись на крышке рояля. Руки ее уже не скребли его многострадальную поверхность в приступе страсти, а нежно перебирали светлые пряди двигающегося между ее ног мальчика. И с каждым его движением она чувствовала, как растворяются, уходят прочь и боль воспоминаний, и тьма, в которой она тонула, бессильная, все эти годы…       Уперевшись лопатками в теплое дерево, она двигалась в такт, трепля мягкие волосы любовника, щекоча заднюю сторону шеи мальчика, покрытую бархатной шерсткой. У нее ведь после того, первого раза, никого и не было. Как, впрочем, и жизни то не было.       А теперь… теперь она жила. И даже тупая боль в груди отступала, исчезала в нарастающем сиянии. И жуткий образ самого Самиэля, кровавой тени, постоянно следовавшей за ней, терял очертания, плавился, как мороженое в полуденный зной.       Сияние нарастало, девушка видела его даже с закрытыми глазами, нет, не видела, она сама вся светилась, наполняясь чем-то неведомым — светом ли, силой, или чем иным, чему и названия нет. И вот это наполнило ее всю, до краев, до самом последней клеточки не-мертвого тела и Рип выгнулась, почти вставая на мостик и содрогнулась, сжимаясь и сжимая в объятиях Шрёдингера. Сладостная дрожь прокатилась по ее телу, девушка, сжав зубы, прерывисто вздыхала мальчику на ухо, едва сдерживаясь, чтобы не запустить ногти в его спину, раздирая в экстазе податливую плоть. Ей куда проще было причинить боль себе, стискивая кулаки, чем поранить его, того, кто подарил ей этот рай.       Томас тоже на миг замер, а затем задвигался быстрее и, прижавшись жарким ртом в губам Райнхильд, тоже задрожал, падая в блаженство. Его правая рука прихватила уже отросшие волосы девушки, наматывая их на тонкие пальцы. Она ответила на поцелуй — нежно, как только могла, и распласталась на музыкальном инструменте, чувствуя, что-то нечто оставило ее, унеся с собой все, что накопилось в ней за эти безумные дни… годы.       Шрёдингер выскользнул из плена ее рук и ног и улегся рядом. Девушка повернулась на бок, заглядывая в его огромные золотистые глаза. Неуверенно протянула руку и погладила бархатистое темное ушко. Мальчик прищурился. Рип осмелела, начала почесывать Томаса за ухом.       Тот застыл, раздумывая, а потом из узкой мальчишечьей грудной клетки послышалось громкое мурчание.       Райнхильд не выдержала и звонко расхохоталась.       — Ты умеешь мурлыкать!       — Мррр, мрррр, а как же! Мррррррр…       Девушка придвинулась и положила голову мальчику на грудь. Мурлыкающая вибрация наполняла все его туловище, приятно отзываясь у нее во всем расслабленном теле.       Рип зарылась носом в его волосы. Ушки Шрёдингера покрывала тончайшая шерстка, такая же, как и на шее и немного на позвоночнике.       — От тебя пахнет котенком, — выдохнула девушка. — Новорожденным котенком. Чистотой. Молоком. И чуть чуть пылью…       — Райнхен…       Но она приложила длинный палец к его припухшим губам.       — Шшшшш… не говори ничего. — Рип осторожно обняла его, прижимая к груди.       — А ты не хочешь перебраться в кровать?       — Нет. Хочу остаться здесь…       Томас вздохнул, вдыхая ее запах — все еще кровавый, но уже не такой горький, как прежде.       Некоторое время во мраке комнаты тускло светились две пары глаз.       Потом сапфировые очи закрылись, вслед за ними смежились и золотые…       Бланш, спустившись утром по лестнице и увидев двух своих телохранителей в… гхм!… такой недвусмысленной ситуации, пробормотала по-итальянски нечто, что можно перевести как «Совет да любовь», и вышла из флигеля, осторожно прикрыв за собой дверь.       Когда часам к двум эти двое все-таки соизволили проснутся и явиться к начальнице, та встретила их как ни в чем не бывало и лишь в карих глазах плясали позорные огоньки:       — Пожалуй, надо заказать новый рояль… как вы считаете?..