Молодежка: драбблы

Егор Щукин, Дима Щукин, G, джен (?), ретроспективно до конца 1 сезона. __________________________________________________________________________ Дима думал, что это раньше у них были непростые отношения. Тогда они еще вместе возвращались с тренировок (порой и приходили на них тоже вместе), лениво пререкались по дороге, обсуждаю игру и косяки друг друга. Дома споры шли по накатанной колее — Егор подкалывал, что Диме ничего в мире не нужно, кроме учебников и драгоценной математики, Дима огрызался, что шайбы летят все время в него, но мозги начисто отбиты почему-то у драгоценного капитана... Мать охала, ахала, иногда, в особо тяжелых случаях, срывалась на крик и слезы, и тогда они оба какое-то время виновато помалкивали. Но в целом все было привычно, отработано до мелочей. Потом Дима сделал выбор, который до сих пор не может однозначно назвать правильным или ошибочным, и навсегда (как ему тогда казалось) потерял свое место в команде. И Егор окончательно от него отвернулся, перестал разговаривать, словно Дима — пустое место. Когда они с Мариной стали жить отдельно, Диме казалось, что должно стать легче, что уйдет это душное ощущение враждебности, состояния холодной войны. Ушло. Вот только мама стала плакать чаще, а квартира неожиданно оказалась невероятно пустой. Игра за «Химик» и уход из него, коммерческий матч, травма Кострова, отказ взять деньги... столько поводов кинуться друг на друга, ударить, донести до другого свою правду, но они так и не подрались толком. Хотя Диме казалось, что должно стать легче, нужно просто выпустить пар, вскрыть застарелые обиды, причины которых уже и не вспомнить, высказать друг другу претензии в лицо — помнится, когда-то давно Макеев пытался подтолкнуть к этому всю команду. Но не подрались и не поговорили. Дима порывался пару раз, натыкался на отсутствующий взгляд Егора и молчал. А когда тот позже пытался обратиться к нему, только огрызался в ответ: поздно, поезд ушел, уже не о чем говорить. Перемирие наступило, когда мама уехала, и Егор с Мариной стали жить с Димой под одной крышей. Дима предполагал, что это будет кошмар, и оказался одновременно прав и не прав. Жить с Мариной было утомительно, она не умела готовить, занимала ванную и разбрасывала вещи. Зато она же занимала все свободное время Егора, так что у них не было возможности снова поругаться. И еще Диме доставляли удовольствия воспоминания о том, какое лицо было у Егора, когда он ел пожаренную братом картошку. Заслуги тут в общем-то и не было никакой, с голодухи, наверное, он и горелую гречку бы сожрал. Но тут выражение лица было таким, словно эта вот картошка — самое вкусное, что Егор ел в своей жизни. И Дима на минуту позволил себе представить, что было бы, если б никакой Марины в жизни Егора не наблюдалось, и они остались только вдвоем. Дима мог бы готовить — он, конечно, не мама, но и помимо картошки кое-чего еще умеет, неделю бы продержались. Дима фыркнул и прогнал эту странную мысль. И не выдал Марину, хотя прекрасно знал, что романтически ужин — не ее рук дело, уж Дима-то знал, что ни одно из поразивших воображение Егора блюд она не готовила, привезла готовое, и вся ее заслуга — что расставила красиво и свечи зажгла. Но Дима рассудил, что не его это дело, забрал ключи от съемной квартиры, ноутбук и уехал. И долго не мог заснуть, ворочаясь на чужом скрипучем диване. А потом все окончательно полетело под откос. -х- Дима не хотел слышать все то, что слышал. Про аборт, про Кисляка. Не хотел слышать этого отчаянного, болезненного «пошла вон» от Егора, слез и уговоров Марины. Неважно, нравилась ему Марина или нет — Дима никогда не хотел такого для брата. И когда он признался, что все знает, Егор так страшно на него посмотрел и потребовал молчать. Они замерли друг на против друга, так близко, почти нос к носу. Дима видел, как тяжело, загнанно дышит Егор, и что глаза у него шальные совершенно, бешеные. На миг Диме показалось, что брат бросится на него, наконец-то выплеснет все, что скопилось внутри. Но секунды незримо тикали, а они все стояли и стояли, пока Дима не разорвал зрительный контакт. Уйти сейчас, оставить Егора одного было самым простым и логичным вариантом. Это же его жизнь, его девушка. Но Дима подумал вдруг, что не сможет. Можно огрызаться на брата и хлопать дверью, ставить пароль на ноутбук и даже врезать ему, но не бросать сейчас, когда тот совсем один. Поэтому Дима решительно вернулся в комнату Егора. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел в одну точку. Больше не было в нем ни агрессии, ни ярости, только глухое отчаяние. Дима осторожно сел рядом, ожидая, что его прогонят, но Егор молчал. Они сидели так какое-то время, плечом к плечу, и глядели в темноту, а потом Дима почувствовал, что Егора трясет. Вглядевшись в него, Дима понял, что тот плачет — совершенно беззвучно и отчаянно, и только по прокатывающейся по телу крупной дрожи можно понять, что к чему. И тогда Дима сделал то, чего не делал очень давно. Он обнял Егора, крепко и порывисто, молча, потому что слова не были нужны. Они друг другу и так столько всего наговорили. На годы вперед хватит. Егор скоро успокоился, выдохнул длинно, зашевелился, и Дима разжал объятия. Порыв прошел, стало неловко. И Дима ждал отповедь — зачем влез, не нужно меня утешать и жалеть, оставь одного. не смей никому рассказывать. Но тот продолжал молчать, потом вдруг улыбнулся как-то неискренне, дергано: — Пошли спать, малой. Завтра тренировка. Дима подавил желание ободряюще похлопать его по плечу, прежде чем ушел к себе. -х- Сволочь. Трепло. Предатель. Дима думал, что еще никогда брат не был так искреннен в своем желании оскорбить, сделать больно. И в чем-то Егор прав, Дима действительно обещал молчать. Но ведь он не сказал ничего особенного, никаких постыдных деталей, зато избавился от слухов и домыслов. Сделал то, что должен был сделать капитан команды. Егор вряд ли когда-нибудь поймет и оценит, но Дима не ждал ни благодарности, ни даже прощения. Он сделал то, что должен был. А потом уже было не до этого. Финал со всеми вытекающими. Экзамены. Вступительные. Времени нет, жизнь ускоряется, словно на перемотке. Когда Дима выдохнул и увидел свое имя в списке поступивших, внутри что-то шевельнулось, что-то странное, темное. Он уедет в Москву, он будет жить там, больше не будет играть, больше не будет... — Ничего не хочешь мне сказать? У Егора странное выражение лица. Он напряженный, неулыбчивый. Смотрит исподлобья, комкает пальцами футболку. Дима отвернулся от монитора, но так и не поднял взгляд. — Что, например? — Ты уезжаешь? Прозвучало рвано, рублено. Дима посмотрел на Егора — зачем, почему? Какая ему разница? — Не сейчас, в конце августа, — ответил он и зачем-то добавил: — Тогда будет заселение в общежитие. — А как же команда? — У вас два вратаря. Я просто помог на финальной игре, — слова дались с трудом, но это была чистая правда. Егор посмотрел вдруг болезненно, странно: — А как же я? «А что ты? Не с кем будет ругаться, что ли? Некому морали читать, про правильный хоккей рассказывать? Некого в магазин посылать, когда мать просит?» — на языке вертелся любой из этих ответов и еще парочка других. Но Дима посмотрел на брата, и ни один не попросился на язык. — Все будет хорошо, — в итоге выдал он откровенно-фальшивое. Какая разница, что мы обрели равновесие, и делить нам на самом деле нечего, и что больше не ненавидим друг друга, решил Дима. А ненавидели ли?.. Обида, зависть, расстройство, сочувствие, еще куча всего, но только не ненависть. Дима улыбнулся. Улыбка вышла грустной, потерянной. — Приедешь ко мне в Москву? — он мягко посмотрел на Егора, и тот должен был сказать что-то язвительное, возразить, отказаться, но вместо этого фыркнул: — Куда от тебя денешься, малой, — и крепко обнял в ответ.