Война взаперти

Тишина и смятая постель — вот что встретило Лили, стоило ей вернуться из больницы. Все вещи Деррика исчезли, и комната, нещадно тесная для двоих, теперь казалась слишком большой и пустой. В первый миг Лили подумала, что Деррик просто ненадолго отлучился. Должно быть, пошел искать уборную и застрял. Бедный дурень, ни на секунду нельзя его оставить одного. Лили поспешила в коридор, посмеиваясь в кулак, но никого там не встретила. Не было Деррика и на лестнице, и на нижнем этаже. Во дворе меланхолично пинал мяч мальчишка с немытым лицом. Получив мелкую монету, он нехотя рассказал, что видел Деррика около часа назад. Может, больше. Лили побежала на улицу. Никаких сомнений: ее бросили. Деррик ушел и даже не оставил прощальную записку. Этот подонок решил, что волен сам распоряжаться своей жизнью. Сказал, что разговоров больше не будет, и немедля привел угрозу в исполнение. А что теперь станет с Лили — ему плевать. Но ничего, он ведь на ногах не стоял. Валяется сейчас где-нибудь неподалеку и мерзнет. Так ему и надо. Уверенность, что Деррик не дошел до больницы, воодушевляла. В конце концов, Лили только что оттуда, а куда еще он мог отправиться втайне? Если они не столкнулись, значит, Деррик упал или влип в неприятности где-то на полдороге. Что ж, Лили с удовольствием проводит его к желанной цели. У него возьмут кровь, много крови. Все оговорено и подготовлено. Его убедят, что так нужно для вакцины, и вколют полезные лекарства, успокаивающие. Несмотря на уверенность в том, что Деррик найдется, Лили трясло, и с каждым шагом, каждой улицей, обшаренной впустую, дрожь усиливалась. Это был дикий, неконтролируемый страх, пустота под ногами, обрыв из кошмарного сна. Все рушилось и теряло смысл. Ведь именно Деррика предстояло убить, спасти, сломать, защитить. Жизнь сосредоточилась на нем. От одной мысли, что он пропал навсегда, неприятно давило на виски. Но Деррик не нашелся ни возле злосчастной клиники, ни внутри. В окрестностях его тоже не было. Прохожие качали головами. Кто-то видел странного светлокожего парня рядом с магазином готового платья в паре кварталов от больницы. Охранник подтвердил, что прогонял бродягу, который едва держался на ногах. Кажется, его увела с собой какая-то сердобольная женщина. Дальше след Деррика терялся. Прошло еще два с половиной часа; Лили выбилась из сил. Беспощадный городской лабиринт поглотил самого важного для нее человека и теперь предлагал решить головоломку, в которой правила игры менялись каждую минуту. Лили села на скамейку в больничном сквере и уронила голову на руки. Слезы текли, как вода, и не приносили ни капли облегчения. Неужели жизнь состоит из одних потерь? Сначала мама, потом ребенок, потом муж и лучшая подруга, а теперь еще и Деррик. За что судьба наказывала Лили раз за разом? Она лишь хотела любить и быть любимой. Слушалась маму. Мечтала о ребенке. Была примерной женой и хорошей подругой. И Деррику отдала немало. А в итоге сидит на улице, брошенная, всеми преданная. Никого у нее не осталось. «Кроме меня», — сказала другая и поднялась во весь рост.

***

Пользуясь тем, что Маргарет не стала навязывать свою компанию, Деррик поспешил распрощаться с ней. Никогда он не понимал женщин, особенно хитрых. Лучше держаться от них подальше. За показным дружелюбием Маргарет могло скрываться что угодно; вдобавок ко всему Деррика начало тревожить подозрение, что она знала больше, чем следовало. Он был уверен, что никогда не разговаривал ни с ней, ни с Лили о способностях Олли. Или он бредил при них во сне? Дальше мысли не шли. Карман жгло послание от матери, и странная осведомленность Маргарет наряду с известием о том, что есть «люди, контролирующие эпидемию», не могли занять Деррика надолго. Ему сказали, что вакцина уже существует. Что ж, замечательно и похоже на правду; но даже если и так, то почему ее не получили в свое время Лили, Маргарет, Эдди? Выходит, людей спасали чертовски избирательно. Деррик проходил квартал за кварталом и не мог избавиться от мысли, что город совершенно не выглядел больным. На улицах — ни малейшего признака паники. Все магазины открыты, школьные дворы пестрели детьми. Деррик быстро пролистал газету с объявлением матери, надеясь заодно увидеть новости про эпидемию, но первая полоса трубила о кровавых убийствах, а вторую страницу занимали политические статейки про скромные притязания Центра на статус столицы: «Покажем северянам, чего мы стоим». Только в самом конце Деррик наткнулся на серию коротких заметок успокаивающего содержания: «Ограничения на въезд сняты», «Эпидемия ушла на Запад». Данных о смертях или вакцинации не было вовсе. Либо они с Лили все проспали, либо Безликая болезнь действительно сломала зубы о город. Ограничения сняты? Деррик невольно представил поле, изъеденное пожаром. Уж конечно, сорняков там не будет. В деревнях к югу от Центра население вымерло, а мертвецов опасаться нечего. Стоило Деррику остановиться, чтобы вникнуть в газету, как холод начал забираться под куртку. Его и без того знобило. Уходя, он прихватил горсть таблеток, которыми его пичкала Лили, но сейчас не мог припомнить, как их принимать. На всякий случай Деррик проглотил сразу две, а потом закурил. Чтобы меньше мерзнуть, он снова побрел вперед и вскоре увидел перед собой чистенький корпус частной клиники. Конечно, его интересовали больницы покрупней, но для начала и эта сойдет. Деррик выбросил сигарету и шагнул на порог. Что он ожидал увидеть — он и сам не знал, но уж точно не пустой вестибюль и улыбчивую девушку за стойкой регистрации. Никаких больных, лежащих вповалку в коридоре, трупов, суеты и паники. В стерильной, доброжелательной тишине Деррик почувствовал себя грязным и неуместным. — Чем могу вам помочь? — обратилась к нему девушка. — Я… — начал он, растеряв остатки уверенности. — Я насчет вакцины. Эпидемия же. — Вам нужна прививка? В нашей клинике не предоставляют эту услугу. Но я могу дать адрес, где вам помогут. Недалеко отсюда. — Да. Дайте, пожалуйста. — Вы, очевидно, не местный? Покажите разрешение на переход границы. — Послушайте, мне просто нужен адрес. Разве у меня нет права… — Если у вас нет разрешения, то нет права даже стоять здесь, о чем вы говорите? — перебила его девушка. — Я вызываю охрану. Деррик беспомощно развел руками и вышел. После теплого помещения холодная морось кусалась еще неприятнее. Отказ удивил его, хотя он готовился встретить настороженное отношение со стороны медиков. Их можно понять: с чего бы им кидаться обследовать первого встречного, сущего бродягу, когда и без того полно работы? Впредь следует быть настойчивей. Не нужно сдаваться из-за чепухи. Если «место, где помогут», о котором упоминала девушка, действительно недалеко, то рано или поздно Деррик сам на него наткнется. Маргарет тоже говорила, что больница совсем рядом. Надо только придумать, как убедить врачей взять у него кровь. Может, лучше написать о себе на бумаге, а самому прикинуться немым, как и советовала Лили? Интересно, сойдет ли он за местного? В любом случае у него спросят документы и сразу увидят паспорт южного образца. А если «потерять» паспорт? Нет, написать о себе не получится, потому что правая рука еле слушается. Надо было попросить Маргарет. Куда она ушла? Жаль, что не оставила адреса. Или можно вернуться к Лили. Нет, ни за что, она и слушать ничего не станет. Обратиться к прохожему? Деррик огляделся. Рядом как раз прогуливалась влюбленная парочка. С виду добрые, хорошие люди. — Извините, — сказал Деррик, переступив им дорогу, — пожалуйста, не могли бы вы… Девушка испуганно закрыла рот кулаком. Молодой человек, нахмурившись, спросил: — Что это за акцент? Ты не местный? — Я хочу помочь справиться с эпидемией, и мне нужно, чтобы кто-нибудь… — С какой эпидемией? Ты пьян. — Молодой человек схватил девушку под локоть и прибавил шагу. Деррик чертыхнулся и отступил. Он чувствовал, что взгляды невольных свидетелей сцены прикованы к нему. Кто-то упомянул полицию и необходимость «очистить город от мусора». Деррик съежился и нырнул в ближайший двор, а оттуда сумел выбраться на другую улицу. Он и не думал, что внешность и выговор могут принести столько неприятностей. Тревога Лили на этот счет всегда казалась ему несколько преувеличенной: чужаков мало кто любит, но ведь не каждый первый. А преодолеть естественную настороженность человека не так уж трудно. Возможно, Деррику просто не хватало харизмы, убедительности, и другой на его месте счел бы сегодняшние испытания забавным пустяком. Очаровал бы девушку в частной клинике. Повел парочку за собой, а заодно и всю улицу. И где же он, этот киногерой? Мэри Ди бы справилась. Деррик чуть не рассмеялся. Им стоило бы объединиться — убийцам. Вот только она уже мертва, а он почему-то нет. Их история раскололась надвое. Олли, конечно, хотел бы, чтобы выжили оба. А Деррик пошел против его желания, когда оставил Мэри Ди умирать. Накатила знакомая волна нежности и печали, застелила глаза. Он смял газету в кармане, но даже письмо от мамы не отрезвило. В конце концов, еще предстояло точно выяснить, от кого оно. Да и маму он никогда в жизни не видел. Вытерев лицо и проглотив новую таблетку, Деррик потащился дальше. Улица, на которой он оказался, не выглядела приветливой. Здесь явно обитала беднота: одинаковые дома тесно жались друг к другу, обнимались покосившиеся заборы, там и сям висело белье, а зеркала луж на дороге равнодушно отражали небо. Если продолжить идти здесь, то больница не найдется, а вот заблудиться в убогих дворах проще простого. Надо возвращаться. Деррик вздохнул и зябко потер себя за плечи. Сил на бесцельные блуждания почти не осталось. И где потом искать ночлег? — Эй, — ближайшая дверь распахнулась, и оттуда высунулась небритая физиономия. — Эй, а ты кто такой? Деррик открыл было рот, но подумал об акценте, смолчал, отвернулся и заспешил прочь. — Отвечай, когда с тобой говорят! — обозлилась физиономия. Рядом со скрипом открылась еще одна дверь, и еще. — Что за типчик? — Впервые его вижу. — Вынюхивал что-то! Деррик прибавил шагу. Объясняться с обитателями трущоб уже поздно, лучше удрать. Вряд ли они станут его преследовать, в конце концов, он не сделал ничего дурного. Вот только в висках сразу застучало, ноги отказались слушаться, и случилось неизбежное: Деррик споткнулся и упал. Свалился прямиком в лужу. Надо было вставать и бежать дальше, но тело оказалось неподъемно тяжелым, даже замерзшие пальцы не гнулись. — Эй, ты чего пузыри пускаешь? — Кто-то пнул его в грудь, и он захлебнулся воздухом. — Отвечай, что ты тут забыл! Кто ты такой? — Я, — сказал Деррик, — с Юга. Следующий удар выбил из него сознание.

***

Он пришел в себя в комнате, объятой сизым светом. Прямо перед ним раззявило створки окно, а дальше виднелись ряды крыш и хмурое небо. Можно было подумать, что тело парит в воздухе, но на деле Деррик лежал на продавленном диване, укрытый драным халатом. Болела каждая косточка, поэтому он предпочел не шевелиться. — Ну как, приятель, — сказал кто-то ласково, — здорово тебя потрепало? Деррик повернул голову в сторону голоса и увидел перед собой молодого человека лет тридцати. Тот сидел, придвинув громоздкое кресло к дивану, и держал на коленях карандаш и бумагу. Голубые глаза за стеклами очков улыбались. Деррик сразу проникся к нему симпатией. — Я Ральф, — представился незнакомец, — что-то вроде художника. А ты нездешний? — Да… Меня зовут Деррик. — Ты с Севера? — С Юга. Ральф присвистнул: — Далеко тебя занесло. Да еще и в наш квартал. Ребятки тут довольно злые и бестолковые. Но их можно понять, им туго в жизни приходится: работа от зари до зари, а дома куча голодных ртов. Где тут заняться самообразованием. Я тоже нищий. Никогда не связывай жизнь с творческой профессией. — Спасибо, что помог мне, — сказал Деррик. Прислушавшись, он различил за окном шум дождя и поежился. Люди, которые в любой момент могут переждать непогоду в теплом помещении, не ценят своего счастья. — О, пустяки, — между тем отозвался Ральф. — Я просто подобрал тебя на улице. Исключительно для собственной выгоды. Всегда мечтал нарисовать кого-нибудь не из местных, а то эти рыжие головы и вздернутые носы уже в кошмарах снятся. Ну да тебе не понять. — Он хлопнул себя по коленям и поднялся с кресла. — Ты, наверное, голоден? Давай поужинаем. Вообще-то мне уже давно пора надраться. Больше всего сейчас Деррик хотел снова заснуть, но и от еды отказываться не стал. Ральф сбегал в соседнюю комнату и вернулся с большим куском пирога, бутылкой и стаканами. — У меня есть одна грандиозная задумка, — заявил он, разливая странно пахнущий напиток, который оказался самодельной наливкой. — Это будет триптих на сказочную тематику. Но рыжие люди со вздернутыми носами просто невыносимы. Мои персонажи должны быть другими. Мне нужны тонкие, я бы даже сказал, аристократические черты. За неимением лучшего ты сгодишься. — Боюсь, я не понимаю, — вмешался Деррик. — Что такое триптих? — А, да разве это важно? — Ральф громко рассмеялся. — Расскажи лучше, как тебя занесло на Юг? Южане ведь по-другому выглядят. — Сам не знаю. Я просто вырос там в приемной семье. — Я слышал, от Юга ничего не осталось. Повезло тебе, что ты выжил. Деррик вздрогнул и с трудом выдавил из себя: — Повезло. — Наверное, скоро откроют границу. Ты слышал о планах Центра на Юг? Разговор становился все неприятнее, поэтому и стакан с наливкой выглядел все заманчивее, хотя Деррик уже выпил один из вежливости. — Мы хотим убрать границу и присвоить их земли себе. — Ральф, не дождавшись реакции собеседника, занялся его принудительным просвещением. — Коренное население ведь вымерло. А земля там плодородная. И тогда мы сможем потягаться с Севером за право назваться столицей. — Что, совсем никого в живых не осталось? — Попадаются беглецы вроде тебя. У кого-то есть разрешение на переход границы, у кого-то нет. В любом случае это беспомощные одиночки, которых и брать в расчет не стоит. — Вы не знаете Юг, — сказал Деррик и опрокинул второй стакан. — Там все другое. Его земля вас не примет, как не приняла меня. У него даже слезы на глазах выступили. Ральф улыбнулся, подлил еще и заметил: — Какой же ты забавный. Насмотреться на тебя не могу. Деррик вспыхнул и, стремясь сгладить неловкое чувство, осушил третий стакан. — В тебе будто сидит другой человек, — продолжал Ральф. — Или даже нечто большее. — Я не понимаю… — И черт с тобой. Он замолчал и деловито стряхнул крошки с колен. Снова стало слышно, как дождь скребется в стекло. Деррика сковало тяжелое оцепенение. Алкоголь не принес ни забвения, ни облегчения; напротив, вся болезненная муть, потревоженная беседой и расспросами, поднялась изнутри и просилась наружу. — Ну так что, — нарушил тишину Ральф, — будешь позировать? Платить мне нечем, но ты мог бы пока жить здесь. Раз в неделю я надираюсь и распускаю руки, но меня легко поставить на место. — Э… — только и протянул Деррик. — Конечно, для тебя все это неожиданно. Подумай. Отдохни пока. У тебя случайно нет температуры? — Ральф бесцеремонно положил руку ему на лоб. — Моя наливка отлично помогает от любой болезни. Деррик чувствовал, что готов расплакаться. Ему казалось, что он пьян даже не от алкоголя, а от теплого помещения и человеческого участия. — Слушай, — сказал он наконец, — я очень благодарен за помощь и за предложение, но у меня есть срочные дела. — Ты можешь разобраться с ними и вернуться ко мне. — Нет, так не получится. Кстати, ты боишься эпидемии? Ральф прищурился: — Сейчас я только боюсь, что ты уйдешь от меня. Ответ удивил Деррика, хотя, надо признать, в этой квартирке почти все сбивало с толку. Закусив губу, он поинтересовался: — Ты что, сделал прививку от Безликой болезни? — Нет. Да наплевать мне. — Как так? Ральф развел руками: — А что мне терять? Если я сдохну, никто не расстроится, включая меня самого. Семьи у меня нет, друзей тоже. Я, знаешь ли, странненький. — Ты мне нравишься, — сказал Деррик. — Осторожней с такими словами. Ральф поправил очки, поднялся и заходил по комнате. Половицы сразу неприятно заскрипели. — Но хоть одну стоящую вещь написать хотелось бы, — бросил он, повернувшись обратно к гостю. — Если б я начал и вдруг помер — было бы обидно. Но если ты уйдешь, то я и не начну. А удерживать тебя не имею права. Деррику не понравилось, как это прозвучало. Будто от него зависела жизнь, а он даже не понимал, в чем дело. Глупости какие-то. Рисовать ведь можно и по памяти. Или вовсе придумать что-то свое. Он не должен менять планы лишь из-за того, что случайный человек что-то в нем увидел. — Знаешь, у меня есть иммунитет, — признался он. — Я переболел. Я мог бы дать тебе свою кровь. — Нет, спасибо, оставь себе. Меня только твоя внешность интересует. Деррик даже поперхнулся от неожиданности. В первый раз кто-то отказывался от его предложения. Причем никакой внутренней борьбы на лице Ральфа не отразилось. Он лишь стоял и улыбался, глядя мимо Деррика, и в самой его позе читалось что-то смутно знакомое: сонное, небрежное дружелюбие. Кажется, Деррик видел такое же выражение лица у несуществующего взрослого Олли — много раз во сне. Ну вот опять начинается. Не может быть, чтобы весь мир состоял из Олли. Цветочные горшки, манекены, случайные знакомые — так недолго и в сумасшедший дом загреметь. Да и не стоило столько пить. Деррик шмыгнул носом, хотел встать, но вместо этого уронил голову на стол. Накатило желание умереть здесь и сейчас. — Я должен идти, — пробормотал он. — Очень жаль. Выпей еще. — Мне, наверное, хватит. — Нет, ты выпей. Для здоровья полезно. Деррик послушался. В голове засела глупая мысль, что взрослый Олли на него и не взглянул бы. Стал б водиться с богемой, или как там эти странные люди называются, а при встрече с Дерриком сделал бы вид, что они не знакомы. И зачем жертвовать жизнью ради человека, которого через десять лет знать не захочешь? Хотя с чего Деррик все это взял? Несправедливо так думать. Олли ведь не легкомысленный, не бабочка, чтобы порхать туда-сюда. А какой? «Да я его совсем не знал», — ужаснулся Деррик. Воспоминания скручивались в причудливый узел со снами и видениями. Он уже не мог различить, где прошлое, а где фантазии. Как будто Олли продолжил жить и расти в нем: давая советы, комментируя мысли, искажая реальность. Между прочим, чтобы вести богемный образ жизни, нужны деньги. Спонсоры. Куда выше вероятность, что Олли стал бы прозябать как этот человек: совсем один, в убогом квартале, на чердаке. Мечтая — и не имея возможности — написать великое полотно. Зажмурившись, Деррик выпалил: — Мой брат тоже рисовал. — О! Замечательно. — Ральф оживился. — У тебя есть брат! Где же он? — Умер. — От Безликой болезни? — Нет. Мне пришлось убить его. — Бедняга. — Да… — Я про тебя. Деррик быстро вскинул на него глаза. Ральф улыбнулся и подлил обоим наливки. — Расскажи мне все, — предложил он.

***

Утром Деррик еле проснулся. Голова раскалывалась. Он вспомнил, что много пил и еще больше плакал. Стыд невероятный, хуже не придумать. Деррик покраснел и тихо выругался. Хорошо же он себя повел — распустился у незнакомца. Столько времени провел вместе с Лили и лишним словом не обмолвился о прошлом, а тут потерял человеческий облик после пары стаканов. И вообще, он еще вчера должен был попасть в больницу, где занимаются Безликой болезнью. Кляня себя на чем свет стоит, он умылся, надел куртку и хотел уже тихонько уйти, пользуясь отсутствием хозяина, когда его взгляд упал на листы бумаги, разбросанные возле порога. Никакого бережного отношения к собственному творчеству, прямо как у Олли. Подобрав несколько, Деррик с удивлением увидел на них себя — плачущим, задумчивым, спящим. Его передернуло от страха. Линии, штриховка — все неуловимо напоминало манеру Олли. Один набросок был раскрашен, и Деррик мог поклясться, что брат тоже выбрал бы акварель. Вот только Олли никогда его не рисовал. — Нравится? — послышалось за спиной. Он вздрогнул: так увлекся, что даже не услышал, как вошел Ральф. — Не знаю, что и сказать, — признался Деррик. — Очень похоже на стиль моего брата. — Кошмар, — Ральф засмеялся. — Не очень-то весело в тридцать узнать, что твои работы на уровне пятнадцатилетнего мальчика. Но не беспокойся, я не оживляю никаких чудовищ. — Я что, все-все рассказал? — Деррик схватился за голову. — Порядочно, насколько я могу судить. У Ральфа была странная улыбка: вроде бы и приветливая, но вечно неуместная и адресованная будто не собеседнику, а чему-то стороннему. Деррик почувствовал себя неуютно и отвернулся. — Мне пора идти, — пробормотал он, нагнулся и принялся обуваться. — Я и так здесь задержался. — Ну что ж, иди. Держи мой адрес на случай, если передумаешь. — Ральф подобрал с пола лист с наброском и написал несколько слов. Не похоже было, что он огорчен. А ведь еще вчера говорил о несбыточной мечте написать хоть одну стоящую вещь. — Раскрашенный рисунок, если позволишь, я оставлю себе, — заметил он со смешком. — Я не понимаю, чему ты все время радуешься, — не выдержал Деррик. — Я улыбаюсь не тебе, а красивому человеку, запертому в тебе. Вот дурь непонятная. Объяснил так объяснил. Своего триптиха, что ли, увидел в чужой форме носа? — Что ж, тогда и я тебе кое-что скажу, — объявил Деррик, выпрямившись в дверях. — Ты мне вовсе не нравишься. Просто почему-то напоминаешь брата. — Замечательно, — Ральф подмигнул ему. — Люди годами друг про друга неправду думают, а мы за какой-то день разобрались, что мы — не мы. Ну не молодцы ли? — Хотел бы я так же легко относиться к жизни, — пробормотал Деррик. — Да глупости. Мы оба мертвы, только каждый по-своему. Ну что ж, до свидания. — Прощай. Оставаясь в легком недоумении, Деррик закрыл за собой дверь, спустился по темной лестнице и вышел на улицу. Теперь в кармане, помимо газеты с письмом матери, лежал сложенный вчетверо рисунок. Развернув его, Деррик увидел надпись, идущую через весь лист: «Центр, 29-я улица, дом 5, кв. 11. Приходи любым». Приглашение полетело в ближайший мусорный бак. И как можно было спутать? Олли никогда не изображал людей красивыми. Невольно вспомнилась Лили. Должно быть, она сильно расстроилась. Жестоко, но ничего не поделать: расставание должно пойти ей на пользу. Разум у нее порядком затуманился. Странно, они не виделись какие-то сутки, а Лили уже казалась полузабытым лицом из далекого прошлого. Возможно, потому что Деррик никогда толком и не замечал ее в настоящем. Было жаль Лили, но никакой привязанности он не испытывал. Он мог закрыть глаза и увидеть в подробностях девушку с рисунка, похожую на нее: с кровью на губах и распахнутой чернотой глазниц. Олли назвал свою героиню убийцей, и Деррику подумалось, что нынешняя Лили похожа на нее куда больше, чем та, кого он впервые встретил в Серой деревне. Она стала слепой и безжалостной. Самоотверженная, добрая девушка, которая с риском для себя освободила его из плена, куда-то исчезла. Та Лили и мухи не обидела бы; она наивно винила Деррика в смерти старика и плакала в его объятиях в лесу. Сегодняшняя сама спокойно убила бы того старика. И Деррика, вероятно, тоже. Ее личность претерпела жуткие изменения; что ж, зато она теперь могла постоять за себя. Какое-то время Деррик слонялся по улицам, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Собирался дождь, и это тревожило. Деррик заглянул в несколько больниц, но отовсюду его прогоняли, стоило открыть рот. Он уже начал жалеть, что выбросил адрес Ральфа. Идти было некуда. Если попробовать снять комнату на ночь, то любой мало-мальски порядочный хозяин спросит разрешение на переход границы, а непорядочный поднимет шум с порога, и вчерашнее избиение повторится. С Лили было проще. Даже если кто-то интересовался личностью ее спутника, она быстро находила объяснение. Легче легкого принимать решения, когда сыт, согрет и терпимо себя чувствуешь. Еще утром Деррик не собирался продолжать знакомство с Ральфом, но сейчас многое отдал бы за то, чтобы вспомнить дорогу к нему. В голове сохранилось только число: двадцать с чем-то. Номер дома? Деррик брел наугад, всматриваясь в слова и цифры на стенах, и так длилось несколько часов — пока совсем не стемнело. С улиц постепенно стали исчезать прохожие, зажигалось все больше окон, а затем все больше — гасло. Похолодало еще сильней. Ночь длилась вечность, и спустя сто лет Деррик узнал здание с номером «28». Сначала внутри мелькнула надежда, что жилище Ральфа нашлось само, но затем Деррик понял, что машинально дошел до дома, где жила мать Лили. Он остановился в нерешительности. Разумеется, стучаться не стоило. Эти люди ему чужие. На первом этаже горел свет — кажется, там комната мальчика. Сердце сжалось, но Деррик заставил себя отвернуться и пойти дальше. И тут хлынул дождь. Сразу и зло. Без капюшона и зонтика, одетый только в легкую куртку, Деррик быстро промок до нитки. Проклиная себя за слабость, он взглянул еще раз в сторону света в окне, и тот показался донельзя манящим и уютным. В конце концов, можно предложить мальчику деньги или кровь — так Деррик пытался договориться с совестью, подбирая с земли горсть мелких камешков. После того, как первый снаряд ударился в стекло, наружу высунулась взъерошенная голова мальчика. Он сразу узнал Деррика и криво усмехнулся, облокотившись на подоконник. — Ты к моей маме? — Нет, я к тебе. — Правда? Тогда я сейчас. Деррик не ожидал, что его запросто пригласят внутрь, да еще и тайком. Дверь открылась совсем бесшумно, и мальчик, приложив палец к губам, показал, где разуться и куда спрятать обувь. С Деррика текло, на полу сразу образовалась грязная лужа, но мальчик оказался вооружен шваброй. Когда со следами преступления было покончено, он провел гостя в свою комнату, заперся на защелку и повернулся к нему с озорным, заговорщическим видом. — Я уж понял, что ты из тех, кто вечно влипает в неприятности, — поделился он шепотом соображениями о нелегкой судьбе Деррика. — Ты как дурацкий друг из книжек, которого приходится выручать главному герою. — Тогда ты — главный герой, — сказал тот с улыбкой. — У тебя смешной акцент. И вообще, до чего ты весь нелепый! — Мальчик был в восхищении. — Сейчас я принесу полотенце, а то ты простудишься. Взрослые спят, надо тихонько. Если они узнают, что я до сих пор не в постели, то меня здорово вздуют. — Не беспокойся. Спасибо, что впустил меня. Я не хочу приносить неприятности. — Пустяки! Без них скучно жить. А ты мне понравился, еще в тот день, когда пришел к нам вместе с Лили. Я сразу подумал: этот парень — просто умора. Жаль, у меня нет старшего брата. — А у меня был младший, твой ровесник. — Он умер? — Да. Мальчик только хмыкнул и выскользнул из комнаты. Деррик остался один и сразу смутился: что он тут вообще делал? Не хватало еще ребенку обо всех своих горестях рассказать. Куда уж ниже опускаться? Не прошло и пяти минут, как мальчик вернулся с полотенцем и двумя чашками какао. Деррик разделся и принялся вытираться, стараясь не смотреть на своего благодетеля. Рука плохо слушалась, и мальчик молча пришел на помощь, чем вызвал у гостя новый приступ стыда и самобичевания. Наконец они развесили мокрые вещи сушиться и устроились на кровати. Деррик мечтал провалиться сквозь землю или на худой конец сбежать через окно, но снаружи по-прежнему лило, а какао было горячее, сладкое и придавало сил. Он закутался в плед, а мальчик залез под одеяло. — Слушай, ты не боишься эпидемии? — спросил Деррик. — Нет. Мама сказала, что мы уже привиты. — Вот как. А почему ты так легко впустил меня? Мальчик ненадолго замялся, а потом улыбнулся: — Я же говорю: ты мне сразу понравился. И ты тогда вступился за меня. Бывает, что дружки мамы сюсюкают со мной, но лицемерие я сразу чую. А ты был искренним. Мне кажется, ты и есть такой — нет? — Об этом не мне судить. Кажется, за всю жизнь Деррика так не хвалили и не жалели, как за последние два дня. — Интересно, что сделает мама, если увидит тебя у нас, — протянул мальчик, глядя на него. — Папа сейчас дома, поэтому на ласку не рассчитывай. — А ты не сдавай меня. — Ни за что! Ты вообще странствуешь, да? — Можно и так сказать. — Уф! — Мальчик заерзал под одеялом. — Что ни день, то новые места и приключения. Я бы тоже с удовольствием из дома сбежал, но мама без меня расстроится. — А папа? — Не знаю. Может, вздохнет с облегчением. Он подозревает, что я не его сын. — Как же так? — А вот так. Никакого житья иногда с ними нет. Скорее бы окончить школу и уехать куда-нибудь. Я завидую Лили — она живет отдельно. — А Лили завидует тебе. — Деррик усмехнулся и добавил: — А я — вам обоим. Сразу отругав себя за несдержанность, он вдохнул поглубже и уставился на пол. Снова начались жалобы на жизнь, и кому — подростку. Лучше молчать, пока дождь не перестанет. Или поскорее сменить тему. — Слушай, — быстро нашелся он, — а ты не мог бы оказать мне еще одну услугу? Мне надо написать письмо, а правая рука болит. — Конечно, — мальчик оживился, соскочил с кровати и выдвинул ящик письменного стола. — Вот, у меня даже конверт есть. Диктуй. Деррик на секунду задумался. — Давай так: «Здравствуй, мама. Это точно ты? Мне не верится. Можно к тебе приехать? Но сначала объясни, почему ты никогда не писала мне? И почему отдала…» — Погоди, я не успеваю, — взмолился мальчик. — А, прости. Стой. Как же она мне что-то объяснит, ведь я не могу дать обратный адрес? И действительно, как Деррик раньше не подумал? Если б он проторчал в Центре еще месяц-другой, то спокойно написал бы матери и ждал ответа. Пока Лили оставалась с ним и брала на себя общение с местными, это было вполне возможно. Но в нынешних обстоятельствах проще сразу отправиться на Север. В сущности, какая разница, где встречать недоверие и получать пинки? Деррик хотя бы станет действовать, а не торчать на месте. К тому же, возможно, на Севере он даже больше сойдет за «своего». — Тебе одиноко, да? — спросил мальчик странным голосом, отложив бумагу. — Можешь обнять меня и представить, что я — твой брат. Деррик вздрогнул и взглянул на него с удивлением. — Ты правда хочешь, чтобы я так сделал? — Я бы не стал предлагать для шутки. Бедный ребенок. Видимо, кому здесь одиноко, так это ему, если он доверчиво льнет к незнакомцу. Причем при живых родителях. Деррик протянул здоровую руку и взъерошил ему волосы: — Я бы ни за что вас не спутал. Даже с закрытыми глазами. Но спасибо, ты очень добрый. Он лгал. Сидя рядом с мальчиком, греясь, строя планы на будущее, он не переставал думать об Олли. И если мысли отбрасывало в сторону — например, к матери — сила тяжести возвращала их на место. Но пользоваться подобным предложением было бы попросту подло. Щеки мальчика заалели. — Куда ты пойдешь, когда дождь кончится? — поинтересовался он, прочистив горло. — Хороший вопрос. Думаю, на Север. — Тебя там кто-то ждет? — Не знаю. Но и здесь меня ничто не держит. — Везет тебе. Деррик улыбнулся: — Тоже хочешь быть свободным? — Конечно! Можно идти куда вздумается. — Да, звучит здорово. Он чувствовал, что голос начинает дрожать, поэтому замолчал и принялся разглядывать черные тени на стене. — А ты бы взял меня с собой? — шепотом спросил мальчик. — Разумеется. Но ты должен остаться, иначе огорчишь маму. — Вот наказание-то. Если бы я тоже… Конец фразы потерялся где-то снаружи. Деррик плыл по безбрежному океану свободы, легкий, как щепка, и думал о людской доброте. Неожиданная и многоликая, она одна до сих пор поддерживала в нем жизнь. Мальчик явно хотел, чтобы его приласкали, но Деррик чувствовал, что не имеет на это права. Равно как и не смел задержаться у Ральфа, узнавшего о нем все и не осудившего. Оба выказывали столь явную симпатию, что становилось неловко. Хотя Деррик сам уже не понимал, от чего убегает и к чему стремится. Раздать кровь, которая никому не нужна? Найти мать, живущую лишь на газетной бумаге? — Кажется, дождь кончился, — сказал он, прислушавшись к тишине за окном. — Думаю, мне пора. — Может, лучше заночуешь тут? Снаружи холодно. — Не хочу тебя стеснять. Торопливо одеваясь, Деррик с удивлением отметил, что на сердце полегчало. Тянуло промозглой сыростью, но зато на улице не придется сдерживаться и смущаться. Городу плевать, жив ты или мертв. Он не станет о тебе заботиться и выспрашивать, что у тебя на сердце, — примет и сомнет любым. Мальчик наблюдал за сборами с сочувствием и наконец вынес вердикт: — Все-таки в путешествиях есть один большой минус: ты везде чужой. — Да. Но чужим можно чувствовать себя и дома, — сказал Деррик, открыл окно и неловко спрыгнул на землю. Шагая через ночную хмарь, он задумался о том, что вообще значит слово «дом». Место? Состояние? Воспоминание? Предчувствие? Где оно — ждет на Севере, сгорело безвозвратно на Юге? Если б Деррик сумел снять квартиру в Центре на долгий срок и ждать письмо, стала бы она для него домом? Вероятно, нет, но почему? Потому что он сам этого не хотел. Как не обращал пристального внимания на смену пейзажей и череду лиц. Ведь чтобы искренне привязаться к человеку или месту, нужно много сил. А у Деррика их почти не осталось. При таком раскладе внушать людям беспочвенную симпатию — низко. Получать пинки гораздо честней. Снова начало лить, и он сразу подумал о мальчике, но постеснялся вернуться.