Пустить корни

Посадив желудь в землю, я рассчитывал, что до того времени, как он вырастет, я просто не доживу, так как дубы обычно растут очень медленно со дня всхода, постепенно прибавляя по несколько сантиметров в год, как написано в одной книге, которую я прочитал позже. Но то, что происходило с моим дубком, выходило за все рамки естественности. Не знаю - или это из-за нашего климата, или же из-за какой-нибудь магии, сокрытой в маленьком желуде, но росток будто выжил из ума, совсем сдурел и решил пойти наперекор всем законам природы, сокрушить все основы! Он начал расти с удвоенной, а то и с утроенной силой, вытягиваясь вверх, становясь с каждым днем все выше и выше. Он рос практически чуть ли не на моих глазах, постепенно прибавляя по листику, а то и нескольким сразу, формируя тонкий ствол и утолщая его с каждым разом. Я не мог объяснить, почему это происходит, мог лишь только продолжать за ним ухаживать: поливать, удобрять, аккуратно рыхлить, давая дереву питаться всеми полезными дня него веществами, укрывать его от лютых зимних морозов, чтобы тот не замерз. Растеньице питалось, росло, но с ним и без того, что оно растет противоестественно, происходило что-то еще более странное. Деревце не нуждалось ни в дополнительном черенке на случай, если оно сломается при сильном ветре, ни в укрытии от холода. Один раз ранней весной неожиданно для всего Шира ударил мороз, и все, что тогда росло у хоббитов, замерзло. И у меня подмерзло все… кроме молодого дуба. Тот спокойно стоял и рос, будто мороза вовсе не было. Деревце росло назло всем проявлениям непогоды, боролось за свою жизнь, за право расти здесь. Можно даже сказать, что это дубок с характером. Настоящий упрямец! Вопреки всему все делает по-своему, гнет свою линию. Кто еще может обладать таким упрямством? Разве что гномы. Они такие же, как это дерево, живы вопреки всем несчастьям, что выпадают на их долю. Непоколебимые и несломленные, они пойдут на что угодно, лишь бы достигнуть того, что они задумали. До последнего вздоха верны делу своей жизни... А время все шло… Возможно, это единственно невосполнимая и единственно ценная вещь во всем этом мире. Какая-то часть меня, может, и смирилась со смертью Торина, но я старался не думать обо всем этом и сосредоточиться на жизни здесь, в Хоббитоне. Однако память на редкость коварная штука: забываешь то, что хочешь запомнить, но помнишь то, что так усердно стараешься забыть. И чем усерднее ты стараешься, тем больше тебя одолевают эти воспоминания. Куда бы я ни взглянул, все напоминает о прошлом и о нем: вот стул, на котором он сидел, вот посуда, из которой он ел, вот то место, где он стоял и пел ту самую песню о том, как они остались без родного дома. Все эти вещи по сей день обжигают мне руки, заставляя вспомнить о том, как же мне его не хватает. Я делал то, что он мне завещал – сидел в своем кресле, читал книги, работал в саду, смотрел, как растет молодой дубок. Большую часть я проводил рядом с деревцем. И, кажется, оно тоже радо меня видеть: приводит себя в порядок, расправляет свои ветви, словно приветливо встречает. Странно, но я зову деревце Торином. Забавно, правда? - Здравствуй, Торин! – имею я обыкновение говорить ему. – Ого, как ты вымахал за прошлую ночь! Скоро станешь в несколько раз выше и толще меня. Я говорил чистую правду. Совсем скоро оно выросло до определенной высоты – на голову или две выше меня - и прекратило тянуться вверх, прибавляя только вширь. Я любил прижиматься к нему, обнять пока обхватываемый ствол, после чего всякие слова срываются с моего языка еле сдерживаемым потоком. Я не слышу и не думаю, что говорю, потому что я знаю, что все мои слова искренни и только о боли моей утраты. Я даже не задумываюсь о таких мелочах, что кто-то мимо проходящий может услышать или не то подумать, а потом могут пойти слухи, что полоумный Бильбо Бэггинс был замечен плачущим и разговаривающим с дубом, который посадил после своих приключений. В такой момент я выговариваю все, что сидит занозой внутри меня, а все остальное просто несущественно. Сегодня в воздухе стояла горячая духота. Ветра не было совсем, хотя бы одно дуновение… Погода разыгралась не по месту: обычно в Шире не бывает засушливых дней, а тут прям что-то сдавливало, душило. Запах цветов разливался и одурманивал вместе с этим горячим воздухом. В кратчайший миг голубое небо заволокло тучами, и все было проглочено черной тьмой. Вдруг мгновенная дрожащая вспышка тускло озарила листву и исчезла так же, как и появилась. Потом за ней сверкнула другая, немного ярче, затем еще, и еще, и еще. Каждая из них своим призрачным блеском превращала ночь в день, озаряя с необычайной отчетливостью каждую травинку под моими ногами. По небу откуда-то сверху вниз прокатился, спотыкаясь, рокочущий гром, отчего у меня шерстка на ногах встала дыбом, и как бы нехотя понемногу умолк, угрюмо ворча в отдалении. Все листья зашевелились под натиском внезапного холодного вихря, от которого по телу бежали мурашки. И вдруг снова все окрестности осветила яростная вспышка, и в ту же секунду раздался громовой удар: будто прямо над моей головой. По листьям застучали редкие, крупные капли дождя. Я бросился было бежать, потому что находиться под деревом в грозу значит находиться перед пастью дракона, когда тот готовится выдохнуть пламя, что испепелит тебя в один миг. А ведь мне доводилось присутствовать при этом, и зрелище, мягко говоря, не для слабонервных трусов. Но я остановился и тут же вспомнил битву каменных великанов, когда мы с отрядом шли из Ривенделла через Мглистые Горы. Тогда было намного страшнее: я чуть не упал в пропасть, но меня спас Торин, который чуть сам не упал туда же. Я посмотрел на дуб. Его ветви качались из стороны в сторону, гнулись, готовые вот-вот сломаться, но ствол умудрялся стоять твердо, не гнуться, словно его высекли из камня. Я подошел к дереву, не понимая, зачем я это делаю, и обнял ствол, прижавшись к нему всем телом. Казалось, дерево обнимает меня своими ветвями в ответ, а его перистолопастные листья, касающиеся меня, будто гладят, ласкают все, докуда могут дотянуться. Неистовый вой буйного взбесившегося ветра, словно зверь, проносился по всему Хоббитону, заставляя голосить все вслед за ним. Ослепительные молнии сменялись раскатами грома, не давая затишью наступить. Хлынул неистовый ливень, и нараставший ураган гнал его над землей сплошным водопадом. Скорее, это было похоже на битву небывалой ярости, но только между кем? Просто ужас что такое! Но я не замечал этого. Я просто стоял, и обнимал свое дерево, и чувствовал то же тепло, которое чувствовал, когда Торин был рядом, то самое тепло, которое я так отчаянно пытался позабыть и подавить. Так оно все больше и больше напоминало мне гнома, которого я люблю. Казалось, что это не дуб вовсе, а сам Торин стоит сейчас и обнимает меня. И тут я вспомнил слова, что однажды сказал ему. «Ради дорогих тебе людей ты даже вернешься с того света на несколько мгновений, чтобы сказать, как сильно ты их любишь, чтобы снова их обнять, а все остальное – лишь прах и ветер…» И, кажется, он внял моим словам и вернулся, только уже в другом обличии. Вернулся, потому что захотел… Вернулся ко мне… - Нет, Торин, - прошептал я, прижимаясь к дубу ближе, - больше я никуда не уйду. Я лучше обниму тебя и больше никогда не отпущу. *** Мне ужасно хотелось поскорее вырасти; я не думал ни о теплом солнце, что меня обогревало, ни о свежем воздухе, на котором я находился, вырвавшись из-под земли, ни о легких касаниях ветра, ни о проливающей надо мной слезы росе, даже снег, дождь, ветер и зной был мне побоку. Я стремился лишь к одному – как можно скорее вырасти, чтобы вернуться обратно в мир живых к родным, друзьям, но в основном - к Бильбо. Сил, что дала мне Йаванна, было вполне достаточно для того, чтобы я рос, не прилагая усилий. Но я не хотел, чтобы течение меня несло, я хотел плыть по нему. Поэтому вместе с той силой, что была мне дарована, я добавлял еще и свою собственную, чтобы поскорее вырасти, поскорее вернуться… Я чувствовал, как у меня прибавляется одно коленце за другим, я ощущал, как становлюсь все крепче, как из тоненького прутика с листьями я превращался в полноценное дерево. Я чувствовал, что Бильбо рядом. Всей корой и каждым листиком я ощущал его присутствие, его взгляд, его прикосновения ко мне. Он даже со мной, деревом, был рядом, помогал мне в моей борьбе, наверное, не представляя, какую неоценимую услугу он оказывает мне, но в особенности себе. Я так и не смог открыть глаза, но чувствовал на себе его заботу, слышал, как он говорит со мной. Правда, поначалу нельзя было разобрать, что именно он говорил, потому что до меня доносилось скорее невнятное бормотание, нежели отдельные слова. Такое ощущение, что я нахожусь в деревянном саркофаге, который покоится в земле на глубине в несколько метров. Однако так было не всегда: этот ящик со мной внутри поднимался все выше, а бормотание превращалось в отчетливые слова и фразы. - Если бы ты только знал, Торин, как мне без тебя плохо, - услышал я однажды отчетливый шепот Бильбо. - Раньше в моей жизни был хоть какой-то смысл. А теперь я не имею понятия, как жить дальше. Говорят, время лечит, но лично я считаю эту фразу лицемерной болтовней. Есть вещи, которые не лечатся ни ацеласом, ни тем более временем. Некоторые раны уходят настолько глубоко, что вряд ли когда-нибудь заживут… Раньше я не замечал твоих чувств и ранил твое маленькое сердечко каждым своим грубым словом, поступком по отношению к тебе. А ты терпел, терпел все это время, терпел и продолжал быть рядом. Тогда я слишком поздно все понял. Сейчас нам дан еще один шанс, и теперь уж я его упущу, потому что его вообще не должно быть, и третьей попытки больше не будет. Я снова выйду на белый свет и начну все с нуля, заживу с тем, кто все еще любит меня - или же, если время моего пребывания здесь будет ограничено несколькими часами, а то и минутами, этого времени будет вполне достаточно, чтобы сказать ему то, что я не успел сказать. Меня потряхивало от нетерпения. Просто сам не знаю, что со мной! Поскорее бы вырваться отсюда! От напряженного ожидания у меня даже заболела кора. Я не знаю, сколько лет прошло за все это время. Годичные кольца прибавлялись очень быстро, и я боялся, что прошло уже много лет и Бильбо, наверное, уже нет на свете. Но с моим ростом я пребывал в четырех состояниях, несмотря на всю мою стойкость: я чуть ли не сгорал на солнце, потом меня клонило в сон, при этом чувствовал себя голым, словно меня насилу раздели, позже я вовсе дремал под мягким, пушистым, но очень холодным одеялом, а затем просыпался, как медведь от долгой спячки, и продолжал расти с новыми силами, чтобы солнце вновь начинало меня поджаривать. Так продолжалось несколько раз, я не смог посчитать, сколько, потому что эти состояния плавно перетекали из одного в другое. Я просто рос все время, каждый час. Рос и ждал… Однажды я почувствовал, что ко мне кто-то подошел, и этот кто-то был точно не Бильбо. Кто-то незнакомый и источающий угрозу походил вокруг меня, потрогал кору. Будь у меня в руках топор, этот кто-то остался бы без рук. И вдруг я услышал следующие слова: - Об этом дубе говорил мэр? - Ага, - донесся голос откуда-то неподалеку. - Ты только посмотри, какой ладный дуб. Просто красавец! Такой на лесопилке долго не залежится. Я задрожал всеми ветвями от злости. Они что, собираются меня срубить? А ну убирайтесь отсюда! Будь у меня руки, будь я гномом, вы бы не только не тронули бы меня, вы бы еще обходили это место стороной еще до-о-олгое время. Но сейчас я всего лишь дерево и ничего не могу сделать!.. Бильбо, где же ты? Что эти посторонние делают у тебя в саду? А вдруг он решил срубить меня, не подозревая, что это я? Нет, он никогда бы такого не сделал. Он слишком любит свой сад и все, что зеленеет и цветет, чтобы вредить природе. Не для того же он долгое время хранил желудь, чтобы, вырастив дерево, срубить его. Внезапно раздался громкий и возмущенный возглас Бильбо: - Что здесь происходит? Что вы здесь делаете? *** Полутемное помещение, освещаемое ярко пылающим огнем в горниле и крошечными светлячками по периметру, было наполнено клубами горячего пара и дыма. Я разглядел: возле горнила стоял кто-то, по пояс обнаженный, в холщовых штанах и кожаном фартуке, а длинные, темные, идеально прямые волосы для удобства были собраны в хвост. Для гнома он был высоковат. Я бы мог сказать, что это человек, но острые уши не дали мне этого сделать. Все-таки это был эльф, но внешность его была отнюдь не эльфийская. Да, он был высок, но в то же время его смуглая, а не белая, ближе к бледности, кожа отсвечивала драгоценным бархатом, а под ней перекатывались рельефные мышцы. В плечах он был намного шире, чем обычный эльф, и в то же время таких мускулов я у эльфов никогда не видел. Может, потому что я никогда не видел обнаженных эльфов?! Кузнец все еще продолжал заниматься своим делом, не обращая на меня никакого внимания. Наверное, он сейчас слишком занят, чтобы отвлекаться на такой пустяк, как случайно забредший хоббит. Я крадучись подошел к нему и смотрел, как кузнец, раскалив добела узкую и плоскую полоску металла, положил ее на наковальню и начал обрушивать на нее удары своего тяжеловесного молота. Из-под него вылетали искры и брызгами разлетались в разные стороны. Зрелище было завораживающее. Я почувствовал трепет и благоговение, почувствовал, как во мне рождается любовь к прекрасным вещам, сотворенным искусными и умелыми руками мастера. - Нравится? – столь неожиданное обращение кузнеца ко мне заставило меня вздрогнуть. - Д-да… - ответил я растеряно. - Даже очень. Эльф посмотрел на меня, и я смог увидеть его лицо: смуглое, волевое, с короткой бородой, как у Торина. Странно, но эльфы вроде не носят бороды, она у них попросту не растет, а тут… Лоб кузнеца пересекал кожаный ремешок. Эльф осмотрел меня с головы до ног, улыбнулся, после чего вернулся к работе. - А что это будет? – поинтересовался я как бы невзначай, хотя самому было ясно, что это меч. Однако кузнец, все так же улыбаясь, ответил: - Счастье. Что? Мне послышалось, или он сказал счастье? Счастье в мече? Не понимаю… Но эльф словно прочитал мои мысли и спросил: - Ты знаешь старинную пословицу: «Каждый сам кузнец своего счастья»? Я кивнул. Разумеется, я это прекрасно знал, с фольклором у меня никогда не было проблем. Только меня смутил буквальный смысл сказанного. Как можно создать счастье в буквальном смысле? Я спросил его тогда: - В чем ваше счастье? - Во всем этом, - улыбнулся он, словно ждал этого вопроса. – В этой кузнице, в этом огне, в этих инструментах, даже в созданных мной предметах. Все это делает меня счастливым. Тут я сразу все понял. Тому, кто любит свое дело, немного нужно для счастья. Все мое счастье было в одном гноме, но теперь его нет, и уже довольно-таки давно. Что делать, если твое счастье давно тебя покинуло? Следующий же вопрос кузнеца вновь застал меня врасплох: - Хочешь, я научу тебя, чтобы потом ты сам создал свое счастье своими же руками? - Хочу… - машинально согласился я, но вдруг спохватился. - Но вряд ли у меня получится работать в кузнице. - Я и не говорю, что тебе придется работать кузнецом. Пойдем со мной. Кузнец отложил все свои инструменты, и мы подошли к двустворчатой, почерневшей от копоти двери, украшенной затейливыми резными завитушками и листьями. Эльф приоткрыл одну из створок, и сквозь небольшую щель начал пробиваться яркий белый свет. Щель становилась все шире, и наконец открылась дверь, и я… проснулся. В последнее время этот странный сон стал мучить меня все чаще, один и тот же сон. После него я просыпался как заведенный, жаждущий что-то сделать, что-то смастерить своими руками. Я просто жаждал труда, жаждал дела. Я сделал в своей норке генеральную уборку, потом работал до седьмого пота в саду, но никак не мог утолить эту жажду. Нужно было заняться еще чем-то, но я не знал, чем, потому что ничего не умел. Проходя однажды на рынке мимо лавки резчика по дереву, я заинтересовался его ремеслом и стал все чаше к этому мастерству приглядываться. «Вот бы и мне так научиться!» - проронил я шальную мысль однажды. Странные сны продолжились, но приняли совсем иной оборот. Тот незнакомый эльф начал учить меня, как заниматься резьбой по дереву: какие инструменты нужны, как ими пользоваться, научил меня разбираться в дереве и древесине: когда рубить, заготавливать, как сушить и обрабатывать, какая жесткая, какая мягкая. Самое интересное то, что мне это нравилось. Как только провалюсь в тот сон и появлюсь в нашей комнате для занятий, и сейчас же у нас начитается разговор. Спрашиваю - это что да это как? Ауле (так он попросил называть его) все объясняет и на деле показывает, я же - примечаю. Когда и сам хочу попробовать. Эльф же глядит, поправит, когда надо, укажет, как лучше. Бывало, устраивал мне контрольные работы: спрашивает, чему он меня выучил. После работу на урок стал давать. Сперва, конечно, попроще что: шкатулочки и всякую пустяковую мелочь. Потом сложнее пошло: барельефы да украшения разные. Там и до горельефов и статуэток доехали: от маленьких до более приличных размеров. Я не высыпался, словно не спал, а пахал всю ночь, но внутри я чувствовал неестественную бодрость и желание воспроизвести самому то, чему я научился за ночь. Даже не завтракая, я бежал на лесопилку, покупал древесину и работал, работал, работал… Работал во сне и наяву. Я повторял все, чему меня Ауле учил, и у меня получалось очень даже неплохо. Я так загордился, что начал полностью переделывать свой обеденный стол и стулья, украсил резьбой шкаф с одеждой и понаделал кучу всяких безделушек. Однажды мой ближайший сосед Хэмфаст Гэмджи зашел ко мне и увидел результаты моего труда. С тех пор ко мне потихоньку потянулись заказчики с немалыми деньгами. Я, конечно, в деньгах не нуждался, но лишний заработок никогда не помешает. Я выполнял различные вещи: столы, шкатулки и другие разные вещи. Однажды после работы в мастерской, которую обустроил в глубине сада, я хотел пообедать и направился в норку через сад, как обычно, чтобы постоять рядом с дубом, который за все это время стал настоящим красавцем, именно таким, каким я его представлял в своих мечтах, только разве что намного больше в размерах. Но дуб больше не менялся, словно показывал, что ему хватит расти дальше. Неожиданно я услышал посторонние голоса. Уж кого-кого, а гостей я подавно не ждал. Я украдкой выглянул и увидел, что возле моего дуба стояло два хоббита с топорами в руках. Их я знал в лицо – они работали на лесопилке, - но не разговаривал. Судя по тому, как они осматривали дерево, у них было явное намерение его срубить. Причем без моего ведома! С чего это вдруг? Я вышел из своего укрытия, будто вижу эту картину впервые, и спросил: - Что здесь происходит? Что вы здесь делаете? - Доброе утро, мастер Бэггинс! – ответил один из них, как будто просто пришел в гости чаю попить. - Мы пришли срубить это дерево. - Это дерево является моей собственностью, - напомнил я им, что они находятся отнюдь не в гостях. - Я не давал своего разрешения на его сруб. - На дерево поступила жалоба, и мэр приказал его срубить, - заявил другой. Жалоба? На дерево? Это просто чушь! Немыслимо! Как это вообще возможно? - Скорее это приказ не мэра, а Лобелии, - проворчал я. - Кому Лобелия, а кому - миссис Саквиль-Бэггинс, - знакомый голос прозвучал у меня за спиной, после чего между нами встала его обладательница в лице моей неугомонной кузины. - Любезная кузина… - выдавил я фальшивую улыбку, скорее для того, чтобы на нее не накричать. - Так и знал, что без тебя не обошлось. Ну и зачем, скажи на милость, тебе понадобилось это дерево? Позлить меня? Поздравляю, у тебя это получилось. Свести меня в могилу? Не дождешься. - Я всего лишь забочусь о тебе, дорогой кузен, - ответила она с фальшивой обеспокоенностью в голосе. - Ты печешься об этом дереве больше, чем обо всех остальных родственниках. После того путешествия ты сильно изменился, и не в лучшую сторону, я бы сказала. - Эту песню я уже слышал… - сказал я, нервно засмеявшись, потому что вспомнил, как Гэндальф сказал мне точно такие же слова до моего путешествия. - Дорогой Бильбо, пойми, - начала она уговаривать меня, думая, что этот фокус со мной пройдет, - с этим дубом происходит что-то неладное. Оно выросло слишком быстро, а должно расти намного медленнее. Это противоестественно в наших краях. Оно сводит всех с ума, в том числе и тебя. Из-за него ты стал чудным, необщительным. Чуть рассветет, и ты уже сидишь под этим дубом и разговариваешь с ним. Понимаю, ты любишь свой сад, как и любой другой хоббит, но это уже слишком. Дерево заколдовано. Его нужно срубить как можно скорее, иначе оно наплодит себе подобных и будет морочить другим голову. - Если ты думаешь таким образом добиться своего разрешения, то ты ошибаешься, - заявил я ей сразу, чтобы она не распиналась дальше. - Твоего разрешения мне и не нужно, - решила она показать свое истинное лицо мне в ответ. - Мэр дал добро. Вот мое разрешение. Здесь печать и подпись. С этими словами она предъявила документ, который, по ее словам, был гарантией того, что она поступает на законных основаниях. Пока я читал этот еретический приказ, я едва держался от смеха. На месте мэра я даже бы выдал Лобелии медаль, как защитнице Хоббитона, хотя… в этом приказе она и прилагается. Я ничего не мог поделать, ничего не мог сделать против. Срубить дерево значило снова потерять Торина. Снова быть виноватым, виноватым еще и в этой смерти. Я отвернулся и отошел подальше, чтобы ничего этого не видеть. - Бильбо? – подошла ко мне Лобелия, словно специально хотела напомнить о том, для чего она и эти двое хоббитов здесь находятся. - Рубите, - шепотом ответил я, изо всех сил сдерживая свою боль, однако решительным голосом добавил: - но с одним условием. Срубленное дерево не отправится на лесопилку, а перейдет в полную мою собственность. До последнего листика… *** Я был там. Даже если они не замечали меня, считали меня всего лишь растением, но я там был и слышал все, что про меня говорили. Я слышал, как Бильбо отчаянно возражал и сопротивлялся, но после вовсе затих. Наверное, с ним что-то сделали или пригрозили, но позже я услышал, как женский голос скомандовал: - Рубите! Лезвие топора глубоко вонзилось в меня, и жгучая боль пробежала по мне от корня до самой верхушки, разливаясь в ветви. Впервые за столь долгое время я испытал физическую боль. Теперь, кажется, я начал понимать, что чувствует дерево, да и человек, когда его разрубает топор. Нет уж! Так легко я им не дамся! Я буду сопротивляться, и они не срубят меня. Я собрал в кулак все свое мужество и все свои силы, которыми располагал, и направил их в то место, по которому ударили, чтобы укрепить его и задорого продать свое древесное существование. Но тут я почувствовал нежное, практически невесомое прикосновение ладони к своей коре. Я чувствовал присутствие чего-то неземного, но живительного для всего окружающего. Сомнений не было – это была Йаванна. Она явилась, но зачем? - Не сопротивляйся… - снова этот голос прозвучал только лишь для меня, заставляя мою кору вибрировать. - Они делают это для твоего блага. Ты вернешься… Ауле поможет… Я понял. Это очередное испытание на моем пути к возвращению, и я просто обязан пройти его с честью, вытерпеть. Я столько пережил, столько перетерпел, неужели у меня не хватит сил, чтобы потерпеть еще чуть-чуть? Неужели я настолько слаб? Нет! Я смогу! Я выстою! Я хочу жить! Я должен жить! Поэтому я отпустил себя и приготовился… Меня словно хотели не срубить, а разрубить на части. Сильные удары попадали постоянно в одно место, но отдавались в каждой моей частице, пронизывали меня сверху донизу. Взрывы боли раздирали меня изнутри. Боль разливалась по всему мне, выворачивая наизнанку. Казалось, я вот-вот расколюсь, но я держался что было сил. Я хотел кричать, но все, что мне удавалось издавать, так это стоны и вздохи от боли. Интересно, их кто-нибудь слышит? Но я с радостью терпел и переносил всю ту боль, что мне причиняли. Я представлял, каким образом я появлюсь перед Бильбо, как я скажу ему все, что хотел сказать, как буду обнимать его, возможно, целовать, а возможно, и нечто большее, если, конечно, он позволит. Прокручивал вновь все воспоминания, связанные с ним, все те теплые моменты, когда мы были наедине и искра была готова пробежать между нами. Но тогда я не давал ей хода. Но когда я вернусь, это будет вовсе не искорка, а самое настоящее пламя. Неожиданно для себя самого я резко потерял опору и упал на землю, но не умер. Я по-прежнему чувствовал, что живу. Я не чувствовал ветви, не чувствовал листья, мое сознание находилось только в стволе, но я жил. Неожиданно я почувствовал, как на меня начали падать обжигающие капли. Я сразу понял, что это слезы моего хоббита. Он думает, что меня больше нет, но он ошибается. Не плачь, я очень скоро вернусь. Дождись меня, Бильбо… *** Я, словно пораженный молнией, стоял и смотрел на то, что делают эти двое. С каждым ударом топора становилось больно и в моем сердце, словно все удары наносились именно туда. Я даже слышал, как дерево стонало от боли, которая ему наносилась. Я ничего не сделал, ничего не сделал и сейчас. Ты правильно сделал, Торин, что не обратил на меня никакого внимания. Тебе не нужен такой, как я, тебе не нужен тот, кто не может тебя спасти или хотя бы защитить. Чтобы оттащить срубленный дуб в мою мастерскую, пришлось позвать немало хоббитов-соседей. Представляю, во что превратился мой сад, но это пустяки по сравнению с тем, какую дыру проделала во мне Лобелия. Она пробила такую брешь, которую заделать невозможно. Едва работа была сделана, я живо выпроводил всех не в самых приятных и вежливых выражениях. Сейчас не время для галантностей и этикета. Мне просто хотелось побыть одному. Я сел рядом, обхватил ствол своего дуба и прошептал: - Эх, Торин, я не смог тебя спасти во плоти, не смог спасти и в этом воплощении. Я заплакал. Я плакал долго, я истекал слезами. Это была вторая смерть, которая произошла у меня на глазах, и горе, нанесенное мне первой, было еще слишком свежо в моем сердце. Я не знаю, сколько длились мои рыдания, но плакал я долго, пока не уснул. Во сне я снова очутился в комнате для занятий, снова увидел своего учителя Ауле, который не дал мне никакого задания, а лишь сказал: - Больше мне нечему тебя учить. Ты готов для того, чтобы обрести свое счастье. Оно ближе, чем ты думаешь…