Пустить корни

Наутро я проснулся, не помня, где я, и очень удивился, когда увидел, что нахожусь в своей мастерской в обнимку со срубленным дубом. Я быстро поднялся, чтобы осмотреться и собраться с мыслями, однако до меня сразу же дошло, как я тут очутился, и вспомнилось все, что было до этого. Дерево срубили, а меня вновь лишили смысла жизни. И что же теперь делать? Странно, но того чувства жажды дела больше не было, оно словно куда-то улетучилось, испарилось, было - и все вышло. Я еще раз взглянул на дуб, лежавший у моих ног, и почувствовал, как внутри меня зародилось нечто иное, отличное от того, что было раньше. Если то чувство было как навязчивая идея, одолевало меня и постоянно отзывалось в моей голове стуком: «Сделай! Сделай!», то на этот раз этот стук был на уровне сердца и возник по моей собственной воле. Я вспомнил слова Ауле, сказанные накануне во сне: «Ты готов для того, чтобы обрести свое счастье. Оно ближе, чем ты думаешь…» Меня вдруг осенило. Торин ушел раз и навсегда, и я не в силах вернуть его к жизни – это подвластно лишь Высшим Силам, – но я могу увековечить его в своей памяти, вырезав из срубленного дуба статую в полный рост. Я побежал искать столяра и плотника, несмотря на свой помятый, растрепанный и не совсем ухоженный вид. Я посулил много денег за их помощь в подготовке дерева, даже пообещал отдать ветви на растопку или еще куда. Ведь самым главным был само бревно, сам сруб. Так или иначе, они согласились и принялись за работу: обрубили ветви, отчистили бревно от коры, обтесали его и тщательно сгладили все неровности рубанком. Я все это время ходил вокруг да около, путаясь под ногами, и нервничал. А вдруг они его испортят или сделают что-нибудь не то? Поэтому я тщательно наблюдал за тем, что они делали и как, помогал им, если было нужно. Закончив, нанятые мной работники даже залюбовались полученным результатом: гладеньким бревном с красивой текстурой и цветом смугловатой, немного загорелой кожи. Плотник сказал, что впервые видит такое странное дерево, которое даже не нуждается в сушке, а лежит полностью готовенькое для того, чтобы с ним творили все, что угодно. Я заплатил им деньги, отдал ветви и выпроводил их куда подальше, после чего начал осуществлять свою задумку. Рисовать я не очень умел, поэтому не смог подготовить эскиз или просто даже взять в руки чернильницу с пером и наметить, что где будет и каким образом. Однако в голове я видел четкий образ и как что делать, словно что-то вело меня. Я взял инструменты и принялся за работу. Древесина дуба, как мне рассказывал Ауле, обладает высокой прочностью и твёрдостью, поэтому вырезать из него что-нибудь будет очень трудно, но когда я вонзил в бревно маленькое долото, оно вошло как нож в масло. Древесина была такой податливой, мягкой, я даже начал думать, что мне поменяли дуб на липу или еще на что-нибудь мягкое. Я обрадовался – значит, проблем не будет. Первым делом я начал с головы, а точнее, с лица. Сначала я вырезал глаза. Я сперва хотел их сделать закрытыми, но, вспомнив все его мимолетные и временами теплые взгляды в мою сторону, я решил их «открыть». Выстругал щеки, не забыв сделать акцент на том, что у него есть волосы и борода и изобразить их соответственно, выстругал его орлиный нос, тонкие губы, казавшиеся мне уже очень настоящими и чувственными. Казалось, что они вот-вот растянутся в одной из тех теплых улыбок, которых можно лишь по пальцам счесть. Я запомнил каждую черточку его лица, каждую морщинку, что появлялась при проявлении той или иной эмоции, и хранил все это в своей памяти до этого самого дня, чтобы воспроизвести. Вот почему все эти воспоминания одолевали меня, и чем дальше я продвигаюсь в работе, тем больше моментов вспоминаю. И я совсем не чувствовал усталости. Мне это было даже в радость. Можно даже сказать, что я переехал из норки жить в мастерскую: ел здесь, спал рядом со своим незаконченным счастьем, укрывал его, сам не знаю для чего, наверное, боялся, что он замерзнет. А с раннего утра вновь принимался за дело. Я не знал, сколько работал, да и не считал. Время не имело для меня никакого значения. Иногда я просто заставлял себя уснуть. Я продолжал стругать, вырезать, ковырять, делал все, чтобы максимально приблизить все к оригиналу. Отменил все заказы. Может, даже пошли слухи, что я вконец сошел с ума и теперь являюсь недееспособным. Бывало, я сам так думал, считал себя безумным, но что-то подсказывало, что я все делаю правильно. Сделал шею, плечи, туловище, руки... Когда дело дошло до тела, мои руки впервые дрогнули, а колени задрожали. В голове против моей начала вырисовываться картинка того воспоминания, как мы с Торином тогда в Эреборе… Я с трудом собрался и продолжил работу. Но, вырезав ту или иную линию, изгиб на теле, я проводил по нему рукой, будто сравнивая, а если быть честным, то заново вспоминая тот момент, когда я прижимал его к себе, желая влиться в него и стать его частью, как я, изнывающий от желания, держался за его плечи, не зная, куда деть свои руки. Мне ужасно захотелось провести по груди статуи не только рукой, а дотронуться до нее губами, зарыться в нее лицом и снова почувствовать запах его тела, такой терпкий, подчиняющий, необузданный, как и его ныне мертвый обладатель. Внизу живота возник горячий клубок, а колени мои вовсе ослабели. Хорошо, что никто не может узнать, какие мысли бродят сейчас в моей голове. Вырезав статую до пояса, я подошел к другому нетронутому концу бревна и начал вырезать ноги: каждый пальчик, ступни, икры, узкие бедра и так дойдя до… Тут мои руки еще раз дрогнули, сердце заколотилось, я начал чувствовать, как мое лицо горит, будто я его подставил под пламя дракона. Знаю, это выглядело нелепо: хоббит стоит перед распростертой перед ним статуей обнаженного гнома, пусть еще и не сделанным мужским естеством. Я сразу же вспомнил то ощущение, когда оно входит, заполняет тебя. Сначала не совсем глубоко, но затем все глубже и глубже, все чаще и чаще, потому что ты сам этого хочешь и сам этого просишь. Я снова вспомнил эти скользящие движения, лицо Торина, с трудом удерживающегося, чтобы не накинуться на бедного хоббита и не разорвать его изнутри, вспомнил собственное желание… Этот горячий клубок внизу живота превратился в кромешный ад и отдавался болью в моих почему-то тесных штанах. Но, с другой стороны, без этого статуя останется незавершенной, да и вся правдоподобность пропадет. С дрожащими руками и нарастающим возбуждением я довел-таки работу до конца. Я даже немного хихикнул. Надеюсь, Торин, я не обидел тебя с размерами… Теперь осталось отшлифовать получившуюся статую и покрыть ее лаком. Зачищая все шероховатости, я прижался к нему со спины, обхватит статую руками и уткнулся носом в место между деревянных лопаток. Деревянный столп никак не отреагировал. Еще бы, это же просто статуя. Какой же я наивный. Водя кисточкой, пахнувшей едким лаком, я словно провалился в одну из своих грез. Торин стоял передо мной, как живой и принимающий эти ласки. Казалось, он вот-вот закроет глаза от удовольствия, а потом… Бильбо Бэггинс, ты законченный извращенец! Что у меня за мысли! Ну вот, вроде как точно закончил. Смотрю на статую — не может быть! Да ведь это он самый и есть, мой Торин. Свет падал на статую и делал ее живой. Тут мои колени не выдержали, подкосились, и я упал на них. Сердце больно закололо. Похоже, Валар выжили из ума и решили доконать меня, дразня меня тем, что никогда моим не будет. Я принял для себя решение и поднялся на ноги. Ты был прав, Торин. Я предатель, самый настоящий предатель. Мое предательство убило тебя. Из-за меня тебя больше никогда не будет рядом. И я буду жить с этим. Я буду жить и всегда буду тебя любить, потому что тебя мне никто никогда не заменит, просто не сможет занять в моем сердце то место, которое уже всецело занято тобой. Я буду жить, работать и ждать того дня, когда мы встретимся с тобой на том свете. А статуя будет мне напоминанием всего того, что я сделал. Оставив статую сохнуть, я сам вернулся в норку, чтобы отойти от этих наидичайших мыслей. Ночью мне было неудобно и одиноко. Устав ворочаться, я просто лежал в кровати, сверлил взглядом потолок, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок, но, увы, тщетно – они разбежались, как дворовые псы, оставив голову пустой, а меня – наедине с потолком и бессонницей. Это просто потому, что, наверное, я засыпал в обнимку со статуей, тем самым хоть как-то выдавая желаемое за действительное, хоть как-то осуществляя то, чего в моей жизни никогда не будет, а тут на некоторое время я лишен этой радости, лишен своего счастья. *** Чего только я ни испытал за короткий промежуток времени! Такой боли я могу пожелать разве что только оркам - и пожелал бы ее умершему Азогу, будь он жив. Если бы я был из плоти и крови, то эта боль была бы сравнима с той, когда повсеместно сдирают кожу, потом срезают мясо и вдобавок ко всему все эти раны посыпают солью. Так щипало, что будь у меня рот, я бы вопил, орал что есть мочи. Но у меня его не было, было лишь ощущение, был лишь шок. Я находился в полубессознательном состоянии, перенося все это. На минутку показалось, что Йаванна меня обманула, а я купился на ее уловку. На минуту я хотел попросить вновь вернуться в Чертоги Мандоса и лежать себе там спокойно, но светлое личико Бильбо, обрамленное его золотистыми кудрями, заставляло меня терпеть и бороться за свою новую жизнь. Но тут боль резко прекратилась, и где-то на том уровне, где у гномов, эльфов, людей и хоббитов обычно бывают глаза, я увидел тонкий луч яркого света. Да, да, именно увидел! Этот луч становился толще, расширялся и в итоге стал таким же широким, как обзор любого из живых существ, любого из представителей народов Средиземья. Смотреть было больно, словно я новорожденный, который впервые открыл глаза. В каком-то смысле так оно и было, ведь я давно не видел света, пребывая лишь в темноте. Да и смотреть было не на что – глаза заволокло пеленой, зато я различал ночь и день: ночью было темно и мутно, а днем – светло и мутно. Но на этом чудеса не закончились, дальше – больше. Раньше я ощущал себя как единое сознание, заключенное в толще дуба, а теперь постепенно начал ощущать, как я разделяюсь на отдельные части: руки, ноги, пальцы, рот, язык… Чувствовал, что могу ими управлять, чувствовал, что снова могу говорить, вновь ощутил гулкое биение своего сердца. Сомнений не было никаких – моя душа вновь обрела тело. Я жив! Я хотел вздохнуть полной грудью, осмотреть себя, встать на ноги и пройтись, сжать руки в кулаки, чтобы вновь ощутить с них свою силу, но не мог пошевелиться. Была еще одна какая-то преграда, тонкая и золотистая, и я не знал, как ее преодолеть. Нет, силы у меня еще были, но что-то мне подсказывало, что преодоление этой преграды зависело не от меня. Ну же, Бильбо, преодолей ее. Помоги мне вернуться… Словно услышав мои молитвы, внутри меня зародилось странное чувство: знакомое, но давно позабытое. Было такое ощущение, что через меня пропустили маленькую молнию, которая отзывалась в каждой мышце, заставляла сердце учащенно биться, после чего пропала так же, как и появилась. Затем, немного погодя, по телу пробежал еще один разряд, но уже другой, совсем не такой, как первый. Сладкий ток пробежал по моим жилам, превратившись в живое тепло, которое потекло вниз, достигло живота и отозвалось чуть ниже него мягким, но весьма ощутимым стуком, что тотчас же превратился в ту сладкую тяжесть, которую я испытал тогда с Бильбо в Эреборе. Я возбужден? Уж чего, а возбуждения я точно не ожидал, по крайней мере, сейчас. Разряды стали чаще и интенсивнее. Я чувствовал до умопомрачения приятное скольжение по своему члену, будто он движется в чьих-то сладких, влажных глубинах. Перегородка, что отделяла меня от окружающего мира, становилась тоньше, и я понял, что все, что я испытываю – реально, все это происходит здесь и сейчас. - Я… сделал бы… все… лишь бы… ты… вернулся… - слышал я исступленный голос Бильбо и чувствовал, как он страдает. - Лишь бы… ты… полюбил меня… Я и так люблю тебя, мое золотце! Я и так возвращаюсь! Подожди еще чуть-чуть. Ты все делаешь правильно. Еще чуть-чуть… Я услышал протяжный стон… и преграда разлетелась на кусочки ко всем варгам. Ко мне вернулись силы, как будто я встал после долгого освежающего сна. Я сделал глубокий вдох, наполнив легкие воздухом. В глаза сразу же ударил яркий свет, который заставил меня прищуриться, но сквозь щелки своих ресниц я увидел сидящего на мне обнаженного Бильбо, ласкающего себя со слезами на глазах. Немного отойдя от оргазма, он слез с меня и рухнул рядом, лениво натягивая на себя одеяло. Я прижал его к себе и, любуясь им, произнес: - Я люблю тебя, Бильбо… Люблю тебя… Люблю… *** Прошло пару дней, и лак полностью высох. До блеска я статую покрывать не стал, а то будет выглядеть как-то странно. Несмотря на все это, меня все же немного смущала обнаженность моего творения, и я попытался скрыть это большим покрывалом, но не особо получилось, так как казалось, что статуя возбуждена, а мое воображение рисовало откровенные картинки, то и дело заставляющие меня краснеть вплоть до бордового цвета, как розы в саду у моего соседа Хэмфаста. Тем не менее, жизнь моя вернулась в привычное для меня русло. Я был все таким же нелюдимым, как и всегда, выпроваживал хоббитов, пытающихся напроситься в гости, и снова начал пропадать в мастерской, работая по заказам. Во время работы я то и дело поглядывал на статую и улыбался ей, представляя, что Торин стоит рядом и наблюдает за тем, что я делаю. Здесь, в мастерской, я мог воображать себе что угодно, полностью погрязать в своих грезах, которым не суждено сбыться, и никто меня за это не осудит. Но однажды мои отпущенные в свободный полет мечтания зашли слишком далеко. В тот день я, как и всегда, был в мастерской. Выполнив объем работы на сегодня, я посмотрел на статую и снова представил на ее месте живого Торина, внимательно наблюдающего, любующегося мной. Испугано моргаю, немного встряхиваю головой, смотрю снова – все нормально. Передо мной все так же стояла вырезанная мной деревянная статуя, укутанная в покрывало. Но в ее глазах я увидел некий намек, она словно просила, чтобы я к ней приблизился. Я подошел к статуе, как сделал бы это с живым гномом, и, не понимая, зачем, поцеловал ее в тонкие, плотно сжатые деревянные губы. Ответа, разумеется, не последовало, его и не должно было быть. Но почему я все время от этой статуи чего-то жду? Провожу пальцем по губам, потом по щеке, переходя на шею и спускаясь вниз по груди… Вспоминаю наше единение, точнее, то, как он окончательно привязал меня к себе, не подозревая, что он в это время творит со мной. Внутри вспыхнул настоящий пожар, а казавшийся прохладным воздух касался моей разгоряченной кожи, отчего по телу побежали мурашки. Да что это со мной такое? Что за мысли в голове? Я прижался к статуе, представив, как большие и сильные руки обнимают меня. От этого мне становится еще горячее. Я еще раз бросаю взгляд на неподвижное серьезное лицо, затем медленно снимаю с него покрывало. И вот созданный мной Торин предстал передо мной полностью обнаженный и «возбужденный» (таким уж я его сделал). Намек в вырезанных из дерева глазах становился для меня все заметнее. Под его взглядом моя одежда начала давить на меня, стеснять, сковывать, мне было в ней тесно. Я снял с себя жилетку, рубашку и все остальное, что на мне было. Теперь был мой черед предстать перед ним раскрасневшимся, тяжело дышащим от откровенного возбуждения. Я начал испытывать такое чувство, что я обнажил перед ним не только тело, но и свою душу. Он смотрел на меня, будто любовался и ждал, что я предприму. Я еще раз приложился к губам статуи своими, обхватывая и осторожно кладя ее на пол. Я покрывал поцелуями его тело и изо всех сил представлял, что Торин жив и сейчас мы вместе предаемся любви, дабы поделиться ею друг с другом, а он наслаждается тем, что я делаю. Дохожу до его гордо стоящего члена и прикладываюсь губами к головке, облизываю, посасываю, провожу языком по всей его длине, смачиваю его обильно слюной, насколько могу, при этом подготавливаю себя самого. Это выглядит по-извращенски, знаю, но я ничего не могу с собой поделать. Тем временем, в моих представлениях и грезах было все иначе. В них Торин жив, я видел, как он, закрыв глаза, судорожно втягивает в себя воздух, что это его руки зарылись в мои волосы, пытаясь притянуть меня еще ближе, загоняя свой член в мой рот еще глубже, заставляя заглотить его целиком, представлял, как он доходит до грани и его семя выплескивается прямо мне в рот. Ввожу в себя его деревянный член, насаживаюсь на него, принимаю до конца. Я принял Торина тогда в Эреборе прямо на золоте, принял бы его еще раз и еще много-много раз, если бы он мне предложил. Потому что я люблю его, я все еще люблю его, даже мертвого, даже дуб, даже статую. В каком бы воплощении он ни был. Я готов повторить еще раз и еще тысячу раз, что люблю тебя, Торин. Я люблю тебя всем сердцем, всей душой, люблю до безумия, до потери пульса, до головокружения, до обморока, принадлежу тебе каждой клеточкой своего тела. Мечтаю лишь о том, чтоб снова тебя увидеть, услышать твой голос хоть на несколько мгновений. Даже если нам на том свете не суждено будет свидеться, я все равно буду тебя любить, потому что все это действительно искренне. Наверное, невозможно любить так сильно, но я не могу не любить. - Я… сделал бы… все… лишь бы… ты… вернулся… - говорил я между толчками внутрь себя. - Лишь бы… ты… полюбил меня… Моя рука скользнула вниз, к своему болезненно напряженному члену, и даже легкое прикосновение к нему заставило меня, не сдержавшись, неосмотрительно застонать. Я хоть дверь закрыл? Или же нет? Я беспорядочно двигал рукой, постепенно находя нужный ритм, проводил рукой по бедрам, и, касаясь яичек, вздрагивал от наслаждения, и представлял, что Торин, а не я, делает все это со мной. Я чувствовал, как он движется в моих глубинах, как мы вместе дошли до заключительного мига, до той высшей точки наслаждения, когда отдаешь себя, но при этом получаешь такую же отдачу от любимого человека взамен, когда вы на краткий миг обмениваетесь своими сердцами и связываете себя узами, которые ничто не может разрушить. Кончая, я испытал подобное, чувствовал, как что-то пульсирует во мне, чувствовал прикосновения, хотя знал, что это мои руки, но я дал волю своим грезам и не обратил на это внимания. Собрав последние силы, я слез с испачканной моим семенем статуи и бессильно рухнул рядом с ней, укрывшись валявшимся неподалеку покрывалом. Когда я засыпал, в моих ушах зазвучал шепот Торина: - Я люблю тебя, Бильбо… Люблю тебя… Люблю… *** Сквозь сон я вдруг почувствовал, как меня кто-то легонько толкнул, после чего я услышал сонное бормотание Бильбо: - Торин… Вставай, Торин… Отряд ждет… Нас, наверное, уже ищут… Торин… Торин? ТОРИН!!! Последний вскрик моего имени заставил меня подскочить на колени. Наверное, меня разморило и я все-таки заснул. Глазам все еще было больно смотреть, но я постарался сфокусировать взгляд и попытался сориентироваться, чтобы понять, где нахожусь. Место представляло собой деревянную пристройку, чем-то напоминавшую мастерскую: на полу были стружки и опилки, инструменты были небрежно брошены на рабочем месте, рядом стоял стол, две ножки которого были украшены искусной резьбой. Странно… Как я здесь оказался? Среди всего этого я увидел Бильбо, кутающегося в покрывало. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, выражающими ужас. - Я сплю… - бормотал он как одержимый. - Это не взаправду. Сейчас я ущипну себя и проснусь в своей норке, будто ничего этого не было. - Бильбо, послушай… - начал я. - Не стану слушать! – перебил он меня, закрыв уши руками. - Мне незачем слушать призрака! - Я не призрак! – немного повысил голос, отчего полурослик вздрогнул и вытянул руки в защитном жесте. - Я живой, и я здесь, перед тобой, во плоти. И все было взаправду. - Я не верю, - замотал Бильбо головой. - Этого не может быть. Ты - не ты. Тебя нет. Ты мертв. Ты умер на моих руках. Оттуда не возвращаются. Это невозможно! - Я тебе все объясню… - Не надо мне ничего объяснять! – крикнул он. - Вас кто-то подослал, чтобы посмеяться надо мной. Кто-то как-то все выяснил и послал вас сюда. Не удивлюсь, если это опять Лобелия пытается меня извести. - Испытай меня, - попросил я, не зная, как заставить его поверить. - Задай любой вопрос, ответ на который могли знать только ты и настоящий Торин Дубощит. Дальше была череда вопросов и ответов. Бильбо попросил назвать имена всех своих близких родственников, имена всех членов отряда, рассказать о том, как я пришел в его норку в первый раз, рассказать обо всех приключениях, которые с нами случались по пути к Одинокой Горе. На меня все это навевало ностальгию, а Бильбо внимательно слушал и смотрел с нараставшим подозрением. В итоге он мне не поверил, даже помрачнел. - Вас очень хорошо подготовили, - сказал он. – Сегодня же подойду к Лобелии, скажу ей, что шутка удалась, и отдам ей Бэг-Энд. Пусть подавится, и вы вместе с ней. А я исчезну. Сказав это, полурослик, все еще закутанный в покрывало, направился к выходу. Неужели это все? Неужели я вернулся напрасно? Нужно срочно его остановить! Только одно поможет… - Бильбо, я люблю тебя! – проговорил я скороговоркой, чтобы помешать ему уйти. Тот замер на месте, но вдруг повернулся ко мне с недоверчивым взглядом. - Да, ты не ослышался, - продолжил я. - То, что я сказал – правда. Я люблю тебя. - Настоящий Торин не сказал бы такого, - Бильбо грустно усмехнулся в ответ. - У него бы просто не повернулся язык. - Да, ты прав, не сказал бы, - согласился я, однако дальше слова полились сами собой, - но сказал бы намного больше. Он извинился бы за то, что тогда в Эреборе сделал с тобой, воспользовавшись твоими чувствами, не имея при этом ничего, кроме безумия. Но больше всего ему было бы жаль, что тогда он не стал бороться за вас, в то время как ты никогда не сдавался, никогда не терял надежду. Сказал бы, что за ваше знакомство он второй раз оказался слепцом, потому что не знал тогда ничего о твоих чувствах, и поэтому не замечал ничего. Он напомнил бы о том разговоре перед тем, как тебя растлить. Он сказал бы так: «Я сказал тогда, что главный корень в тебе. Но я ошибался, корень не в тебе. Ты и есть корень, мой главный корень, благодаря которому я понял, ради чего нужно цепляться за жизнь. Ты – самое дорогое, что есть у меня в жизни на данный момент»… По мере того, как я говорил все это, все, что накопилось, все, что планировал сказать ему, еще находясь в чертогах Мандоса, Бильбо неуверенно подходил ко мне шаг за шагом, его глаза с каждым моей фразой становились шире. Я никогда не видел ничего прекраснее этого открытого изумленного выражения лица. И когда он подошел ко мне практически вплотную, глядя на меня сверху вниз, так как я все еще стоял на коленях, он произнес, вглядываясь в меня: - Торин? - Да, - кивнул я, - я вернулся, точнее, меня вернули. Я здесь, и я жив. Лицо полурослика просияло. - Торин! - воскликнул он, упав на колени и бросившись в мои объятия. Я чувствовал, как его плечи вздрагивают, как его слезы капают мне на грудь, и ощущал себя живее всех живых. Я отстранил его от себя и прижал к себе снова, впиваясь в его губы. Ответ последовал незамедлительно, был жадным, отчаянным, наполненный тоской, страстью и желанием. Он нуждается во мне. Он столько выстрадал и нуждается во мне. Его губы и язык имели солоноватый привкус его слез, что было дня меня сладостнее всего, что есть на свете. Оторвавшись друг от друга с огромным усилием, иначе бы мы просто задохнулись, Бильбо сказал: - Ты жив, Торин! - Да, я жив. Даже очень, - отвечал я, избавляя его от покрывала и покрывая поцелуями его шею, плечи, ключицы. Я чувствовал страшный голод, причем не гастрономического характера. - Что с тобой? - Прости меня, но я не могу больше ждать. Я на пределе. Дальше все закружилось в страстном, неистовом и до невозможности нежном и чувственном водовороте любви со смесью дикой страсти, которая заставляет задыхаться, сжимая в объятьях самое дорогое на свете. Мы упивались друг другом, мы держались друг за друга: я - за него, а он – за меня, будто один из нас вот-вот должен будет исчезнуть. Так оно и может произойти, если Манвэ узнает. Мы любили друг друга, как будто лишь один день нам оставалось пробыть вместе, лишь один день нам еще оставалось дышать одним воздухом. Так приятно накрывать любимого человека своим телом, разделять с ним радость и удовольствие. Мы чувствовали не только соприкосновения нашей кожи, но и, на какое-то время, соприкосновения разумов, словно мы не обременены телами, а вознеслись куда-то ввысь, высоко-высоко… И когда Бильбо со вскриком кончает, это становится для меня как бы катализатором, и я следую вслед за ним. Мы лежим в объятиях друг друга, переплетаясь руками и ногами, в уютном молчании, и сейчас я убеждаюсь в одной важной истине: если у вас есть кто-то, с кем вы можете обняться и закрыть глаза на весь мир, вам повезло – вы сможете вернуться к нему с того света, даже если это продлится всего лишь минуту. В нашем же случае эта минута растянется на то количество времени, которого нам обоим хватит.