Приручение

Понедельник.       Комнату золотил свет уходящего солнца, создавая иллюзию вытянутости и нереальности пространства. С фоторамки в руке взирали два улыбающихся человека, чьи объятия раздражали своей наивностью, а сонливая липкость витающих в воздухе надежд и мечтаний хозяина комнаты вызывала брезгливое отвращение.       Его проницательность уже полчаса рисовала красочные картинки того, как живущий здесь человек носится с флагом предубеждений о реальности понятий человечности, чистой дружбы, вселенской справедливости и вечной любви, как и все эти люди… Не осознающие глубину ущербности своих суждений, когда их понимание скованно существованием, протекающем на куске камня, летящем в небытие… Рождающимся и умирающим, где-то в глубине этого небытия, звездам нет дела до этих людских лозунгов, в которые они верят ради того, чтобы верить. Законы вселенной не нарушатся, и время не потечет вспять, когда снова чье-то одинокое существо разуверится в призрачных гимнах тому, что все могут стать лучше, но становятся только хуже. Голодное эгоистичное стадо, думающее, что сильнее всего сущего. Жаль, но этих идеалов никогда не было. Их создали маяками, светящими утопающим, без надежды когда-либо достичь их, утонув по пути в море безумия и лицемерия желаний других, таких же тонущих.       Сколько раз он видел подобное падение моральных устоев. Сколько людей не понимают, что их выдуманная мораль разбивается об абсолютно простой факт — ты один. Индивидуальность, заключенная в тело, обреченное на одиночество и бренное влачение своей сущности, пока не кончится отведенное время. Тотальное человеческое отчаяние и тоска по цельности с окружающим. Он чувствовал себя этой тоской. Отчаянием, перед чьим взором вершилась возводимая в степень превосходства жизнь человеческого общества.       Он испытывал вселенскую усталость, потому что видел все. Вкушал бесконечное одиночество, потому что понимал устройство этого всего. Жизнь. Люди. Собственное существование. Смирение и привычка того, что ты есть. Он просто был, без лишних слов и эмоций. Его понимание сути вещей с детства открывало трезвость взгляда, который другие, из-за собственных туманных заблуждений, принимали за нигилизм и циничность.       В театре жизни он был зрителем на галёрке. Отчужденным, с холодным рассудком, далеким от мирского чревоугодия соблазнами и ощущениями. Сейчас же в спектакле приходится быть работником сцены. Ему не было нужны принимать то, зачем он все это делает, Улькиорра предпочитал просто делать, если оно требуется. Такой же бесстрастной позиции он придерживался в ведении дел отца Джаггерджака. Ни для кого не было секретом, что правой рукой Айзена негласно был именно Шиффер. Соске мог довериться его рассудительной хладнокровности так, как никогда бы не смог собственному импульсивному и неуправляемому сыну. Но завязавшаяся еще в университете дружба с Гриммджо, основанная на вынужденной внутренней борьбе каждого члена Эспады с окружающими их реалиями, порождала в нем некую преданность, вовлекшую в очередной фарс, выдуманный горе-дружком за спиной отца. Менее раздольно жить Джаггерджак не хотел, не мог, да и вообще не умел.       Где-то щелкнул замок и повернулась ручка двери, пропуская в дом новые звуки. Их обладатель тихонько мурлыкал под нос что-то о вечерних планах, иногда вдаваясь в странные рассуждения. Загремели ключи, положенные на тумбу, на пол упала сумка, легкие шаги направились в гостиную, и прежде чем он опустил на место фоторамку, девушка с фото резко затормозила у входа в комнату, испуганно прижав к себе руку и выдохнув: — К-кто вы?.. Что вы… — брюнет обернулся, и его холодный взгляд пронзил Орихиме, вводя в оцепенение. — Ничего не говори. Не задавай лишних вопросов. Ты пойдешь со мной, женщина, — невесомые шаги, подходящего человека отдавались гулом брошенного в колодец камня, а гипнотически пустой взгляд замыкал на шее невидимый стальной ошейник. — Это не просьба. Это приказ. — брюнет поравнялся с ней и, где-то над ухом, с незримой высоты, отчетливо донеслось и врезалось в мозг каждое слово, говорившего. — Иначе произойдет так, что пострадают твои друзья. — в онемевшей руке внезапно почувствовалась папка, вложенная незнакомцем, и его голос уже позади. — Идем со мной, женщина, и ничего плохого не случится.       Даже легкий стук закрывшейся входной двери не смог до конца снять путы ужаса и дрожь. Казалось человек мог осязаемо задушить своей тяжелой аурой, даже не положив руки. В голове стучала кровь, и раздавался гул, казалось жизнь сейчас покинет ее, и она не знала захочет ли сопротивляться этому. Орихиме не заметила, как онемевшие пальцы выпустили папку, и содержимое разлетелось по полу. В голову ударила атомная боеголовка, когда до нее дошло, что было на листах бумаги. Идущие по своим делам, весело болтающие с кем-то, сидящие в кафе или на лавочке в парке её друзья. Тацуки, Чад, Исида, Куросаки-кун. Курсаки… Ичиго… Они следили за Ичиго… Они снимали, как он выходит из дома, как он здоровается с кем-то на улице, идет в клинику отца… Взгляд скользнул по прилагающимся к фото записям, сквозь слезы она разобрала, что там их адреса, их данные, маршруты передвижения, ближайшие знакомые… там жизнь ее друзей… они следили, они выведывали, они знают, они могут причинить зло! Кто они?! Зачем им все это?! СТОООП!..       Орихиме машинально повернулась в сторону телефона, но, как оглушительно резко появилась надежда, так же предательски быстро вмешалась неуверенность. Они, все равно кто, но знают все о ее окружении, значит пытаться спастись вызовом полиции бесполезно, как и предупредить, или бежать. Она им зачем-то нужна, к тому же этот ужасный человек сказал, что ничего плохого не случится, если она пойдет добровольно, значит с остальными все будет в порядке. Да. Она пойдет сама, все равно что будет дальше, но так никто не тронет ее друзей. Никто не навредит Куросаки-куну. Она просто тихо выйдет и будет делать то, что от нее хотят, и все будут живы и невредимы.       Иноуэ, не отдавая себе отчет в происходящем, развернулась, прошла по коридору и вышла в дверь.       В глаза ударил свет заходящего солнца, она закрылась от него рукой, как от выпрыгнувшего из подворотни убийцы, в надежде, что это спасет. Но происходящее напомнило о себе глухим щелчком открывшейся задней двери автомобиля, стоящего в нескольких метрах поодаль. Черный цвет машины и затонированные окна усиливали гипнотический эффект представшей перед ней пасти всепоглощающей бездны, в которую уже несколько минут как падал ее разум. Отчаянно цепляясь за последние клочки разорванной реальности, Орихиме сдвинулась с места навстречу приглашению в пустоту, но мысленно споткнулась о собственную, теперь уже кажущуюся гладкой, до этого момента, жизнь, которую покидала, возможно, навсегда. Девушка обернулась к приоткрытой двери дома, с тоской посмотрела вглубь, запоминая и впитывая каждую мелочь, и, готовясь перешагнуть через поскуливающую у ног собаку с кличкой «жизнь Иноуэ Орихиме», наткнулась взглядом на брошенную у порога сумку. В голову пришла до безумия наивная мысль, что она может понадобиться: вдруг ее отпустят где-нибудь на окраине города и придется добираться на автобусах, и платить за проезд. И… ключи. Она же должна, в конце концов, закрыть дом, ведь возможно сегодня придется вернуться, а она глупая возьмет и забудет запереть дверь, это никуда не годится, конечно же. Рука, как во сне, потянулась за ключами, провал, ключи повернулись в замке, снова провал. Память будто отнялась, чувства атрофировались, мир вокруг превратился в сахарную вату — прилипая, но оставаясь бесплотным и эфемерным.       Девушка в мгновение взяла и добровольно села в машину к угрожавшему незнакомцу, здесь не нужно было искать логику — с того момента, как этот человек посмотрел ей в глаза, в Орихиме поселился отчаянный дикий ужас, подавляющий волю и высасывающий эмоции. Кончиками волос она ощущала, что спорить с этим человеком не стоит, лучше выполнять то, что он скажет.       Спустя некоторое время туман в сознании рассеялся, и звон в ушах поутих. Иноуэ поняла, что сидит напротив похитителя. Улькиорра находился у окна, с другой стороны салона, не обращая никакого внимания на появление рыжей, будто знал каждый ее шаг наперед. Его без эмоциональный взгляд был направлен куда-то вдаль, мимо проносящихся за окном домов.       Становилось неуютно от давящего молчания, будто все мировое время и реальность собрались в пространстве между ней и человеком в костюме напротив. Девушка потупила взгляд, поджала руки на коленях и твердо решила смотреть куда угодно, только бы не на незнакомца.       Казалось, что прошел целый час, или 15 минут. Время потеряло актуальность, а пейзаж покидаемого ей города наводил скорее уныние, нежели отвлекал. — Ты боишься, женщина? — не отводя взгляда от окна, произнес мужчина будничным голосом, словно каждый вечер похищал юных девиц.       Она робко посмотрела в его лицо, пытаясь сформулировать ответ, но язык не хотел ей подчиняться. Тогда он оторвался от рутинного созерцания и посмотрел на Орихиме, в нем читалось немое сиюминутное требование ответа на вопрос. Ей стало неловко от осознания того, какого пронзительно зеленого цвета были его глаза, словно из морозилки вынули два изумруда, и от них шла холодная дымка. — Нет смысла бояться. От твоего страха ситуация не изменится. — К… — казалось она не говорила вечность, — Куда вы меня везете? — В гости, — Улькиорра снова отвернул взор на скользящие мимо, заметно поредевшие дома, медленно начинался пригород. — Я что-то сделала… п-поэтому все это происходит? — мужчина молча продолжал смотреть в окно — Что вы хотите сделать со мной? — Не задавай глупых вопросов, женщина. Ты не получишь на них ответы… Я должен привезти тебя невредимой, остальное от меня не зависит. — … значит… это не вы меня похитили? — брюнет с легким презрением повернул к девушке голову, хотя выражение лица абсолютно не изменилось. — Ты наверное хочешь, чтобы я заклеил тебе рот? Или может быть связал, чтобы не было соблазна сопротивляться? Ты этого хочешь, женщина? — руки пленницы испуганно сжались, а глаза начали наполняться слезами, и она отвела взгляд, — Веди себя тихо, и ты сохранишь при себе честь идти на своих ногах, когда мы приедем.       Дальше они ехали молча, смотря каждый в свое окно. В голове похищенной метались мысли одна безумнее другой: картины пыток, мафия, перестрелки, загоны с рабами, секретные лаборатории… Иноуэ так увлеклась, что пропустила момент, когда они подъехали к высокой ограде, за которой, вдалеке, виднелся белый двухэтажный дом. Сердце учащенно забилось, а картинки перед глазами сузили свой хоровод вокруг нее так, что начало подташнивать. Но туман пелены внезапно разорвал зеленоглазый похититель, открыв дверь с той стороны, и молча приглашая следовать за ним.       Она вышла. Мужчина шел немного впереди, но сбоку от нее, чтобы девушка не вздумала бежать. Орихиме не знала, был ли у того при себе пистолет, но проверять бы точно не стала, продолжая покорно шагать, украдкой пытаясь рассмотреть цветущие кусты вокруг, но это плохо удавалось в сгустившихся на улице и в ее разуме сумерках. По мере приближения к ступеням входной двери, похищенная все больше пыталась спастись от неминуемого, отвлекаясь на благоухание сада и пение соловьев. Но разинутая дверная пасть дома, съела ее.       Внутри было темно, хотя силуэты предметов различались, но она все же предпочла идти по пятам за своим не разговорчивым надзирателем, сократив расстояние. Дом оказался намного больше, чем на первый взгляд — то и дело мелькали освещенные включившимися садовыми фонарями окна с разных сторон холла. Рассеяно приоткрыв рот, Иноуэ запнулась толи о ковер, толи о ножку мебели, и подавшееся по инерции вперед тело, нашло спасение вцепившись в руку спутника. Тишина. В его отстраненном силуэте угадывалась поползшая вверх бровь, Орихиме молниеносно отпустила руку, молясь, чтобы мужчина не заметил, как густо она покраснела, ей почему-то не хотелось выглядеть неловко перед ним. Господи, она даже похищенная не может быть примерной жертвой! Мысленно ругая себя во всех присущих ей красках, спустя пару минут, девушка опять на что-то налетела, этим «чем-то» оказалась спина брюнета. — П-простите! — зажмурилась она, ожидая гнева, или любой другой накликанной на себя беды.       Мужчина отошел, давая возможность девушке первой пройти в образовавшуюся, приоткрытую им дверь, войдя следом он подошел очень близко, изучая свою жертву холодным взглядом. — Интересно… если раскроить тебе череп, — из темноты сверкали два неподвижных ядовитых изумруда — смогу ли я увидеть то, о чем ты сейчас думаешь?.. Понимаешь ли ты, там внутри, что с тобой может произойти? — душегуб приставил руку к середине ее лба, не касаясь, но так, что Иноуэ смогла почувствовать леденящий душу холод бледной руки, — Увижу ли я твой страх, если разорву твою грудь?.. — брюнет перевел руку ниже, к груди, наблюдая, как участилось дыхание оцепеневшей рыжеволосой, — В любом случае, скоро ничего из этого не будет иметь значение, — незнакомец меланхолично опустил руку, перестав нарушать личное пространство девушки, — Даже если ты научишься вести себя тихо, а не как слон в посудной лавке — я не могу гарантировать тебе то, что у него будет хорошее настроение, когда он вернется.       После небольшой заминки, пока мозг пытался себя перезагрузить, чтобы не свариться, пленница тихонько прошла вперед, стараясь двигаться максимально аккуратно, чтобы не привлечь снова пронзающее внимание своего спутника или чего похуже.       За дверью оказалась небольшая площадка с лестницей, ведущей куда-то вниз. Пока Орихиме в потёмках спускалась по ступеням, сосредоточившись на том, чтобы со всей дури не покатиться кубарем, совершив на прощанье фееричный пируэт, который мучитель, идущий позади, явно не оценил бы на 6.0, она уже успела забыть весь маршрут, которым ее сюда привели. Внизу оказалась еще одна дверь, которая была явно мощнее предыдущей, судя по скрежету петель, которые застонали, как средневековые узники, после того, как рука похитителя выплыла из темноты позади, над ее плечом, и толкнула образовавшееся препятствие. Она робко подалась вперед и оказалась в просторной подвальной комнате. Полумрак освещал лишь тусклый свет луны из окна вверху дальней стены. Рыжеволосая тоскливо окинула взглядом «убранство», чувствуя поднимающийся внутри ураган мыслей и предположений, когда сзади послышался голос: — Сегодня ты будешь спать здесь, женщина. Дверь в туалетную комнату — справа. Завтрак подадут утром. Веди себя благоразумно, если хочешь, чтобы твои друзья остались невредимы. — сопроводитель развернулся, и остановившись в дверном проеме произнес — Твоя сумка здесь не понадобится, — девушка повернулась, потупив взор в пол. — Я жду, женщина.       Орихиме подошла, не поднимая взгляда, молча отдала лямку сумки в фарфоровую руку пленителя, и всем естеством почувствовала, как перед ней закрылась дверь. На замок. Возможно навсегда.       В комнате остались лишь она, одиноко светящая в окно луна и хоровод мыслей о неизвестности и обреченности.

***

      Улькиорра вышел прочь из дома, сел в машину и поехал обратно в город. Вечер, на фоне романтично зажигающихся в небе звезд, из обычного стал стремительно приобретать какое-то мерзкое послевкусие. Что-то тягучее и неприятное зашевелилось в груди. Рефлексируя, брюнет обнаружил, что его душевное спокойствие утеряно. Из глубины сознания медленно и всепоглощающе поднимались тоска и отчаяние. Это было весьма интересно, потому что причин для такой внутренней капитуляции он не видел. Инстинктивно, как чувствующее угрозу животное, зеленоглазый поерзал на сиденье, чтобы сесть поудобнее, рассчитывая нивелировать таким образом часть дискомфорта, но взгляд упал на сумку похищенной им девушки, которую Шиффер машинально прихватил с собой, вместо того, чтобы оставить в доме. Хотя, подумал он, сумка владелице сегодня вряд ли понадобится, зная Джаггерджака, особенно в не лучшем расположении духа, лучшее на что могла бы рассчитывать пленница — это то, что он удовлетворится ей быстро.       С первого дня знакомства эта свободолюбивая душа казалась Улькиорре неиссякаемой в своем желании жить на полную катушку. «Никогда не бывает достаточно!» — частенько слышал он девиз Гриммджо. Пить до появления других измерений, кутить с девчонками только модельной внешности, драться до победы и никак иначе, тусить в самых модных коктейльных клубах, при этом всем обязательно ездить на тачке с откидным верхом, чтобы по утру субботы можно было хоть как-то вычислить маршрут своего пятничного передвижения по следам пролитого на дорогу элитного алкоголя. Вечно безумная улыбка, жаждущая больше эмоций и приключений, и никаких остановок, на этом маршруте! Все это про голубоволосого придурка с мозгами набекрень.       Шиффер же был другого склада ума. Яркий пример воспитания эмоционально холодными родителями, чей ребенок был не запланированным. Отец был ученым и редко выбирался домой из лаборатории. Когда он приходил — разговоры шли в основном о научных проектах, ими он восхищался больше, чем сыном. Тогда еще маленький Улькиорра пытался привлечь его внимание, но родитель отмахивался, сердито показывая стопки бумаг, которыми был занят. На фоне не здоровой увлеченности отца — фанатичность матери, переставала казаться такой уж странной. Она была актрисой театра кабуки. Причем истинной актрисой — фокус внимания, вдохновение, жизненное движение, все было принесено в жертву богам искусства. В те немногочисленные дни, когда мать не была задействована в театре или на гастролях — она водила мальчика на драматические постановки, воодушевленно объясняя значение символов, показанных на сцене, не акцентируясь на том, слушает он или нет. Однако ей все же удалось привить сыну тягу к высокому искусству и философии.       В остальном воспитание отпрыска поручили прародителям, которые придерживались традиционных методов. Внука обучали вежливости, каллиграфии, искусству боя и владению мечом. За провинности наказывали ударами бамбуковой палки или запирали в чулане. Улькиорра часто плакал, и, чтобы научить контролировать свои эмоции, дедушка заставлял часами заниматься вместе с ним искусством бонсая, купируя не нужные ветви и накручивая проволоки.       В школу ребенка отдали на год раньше, к этому моменту он стал угрюмым, не общительным, с проницательным, холодным взглядом, которого другие дети боялись и плакали. Друзей у мальчика не было, потому он редко выходил на улицу и предпочитал затворничество за литературой эпохи Эдо, либо занятия в додзё. Из-за бледной от недостатка солнца кожи, резко выделяющихся на фоне черных, как смоль, волос и ядовито зеленых глаз — одноклассники дразнили его ёкаем. К средней школе травля усилилась, приходилось постоянно драться. Но, благодаря боевой подготовке, Улькиорра отделывался мелкими ушибами, чего нельзя было сказать о противниках. Потасовки почти всегда провоцировались его остротами в ответ на гонения и подколы, так, например, зеленоглазый часто называл обидчиков «мусором, не достойным его внимания», и специально не обращался по имени. Родителям пришлось переводить сына на домашнее обучение, хотя он никогда не жаловался, но участившиеся случаи травм, нанесенных другим детям во время стычек, не оставляли выбора. Таким образом в школе мальчик появлялся редко и с остальными учениками не пересекался.       В старшей школе Улькиорра настоял на переезде от родителей, так как был уже самостоятелен и все, чего хотел — это полного уединения, покоя и независимости. Подросток давно смирился и больше не искал заботы или любви окружающих, он просто привык быть один. Мироощущение свелось к сосредоточенности на себе и собственных ощущениях, без вмешательств в его личное пространство со стороны. Воспитанные самодостаточность, отрешенность и равнодушие — позволили отпустить обиду на родственников за детство, наоборот, он даже испытывал некое подобие благодарности.       Чтобы в дальнейшем без проблем обеспечить пребывание в одиночестве комфортом — после школы Шиффер решил поступить на экономический факультет в один из лучших вузов страны, причем занял в списке четвертое место по баллам. Там он встретил Гриммджо. Между ними сразу проскочила неприязнь, как бывает с хищниками, столкнувшимися на одной территории. Острый язык синеволосого не заставил конфликт долго себя ждать, плюсом брюнет слишком язвительно парировал в его сторону. Завязалась драка, в которой не оказалось ни победителя, ни проигравшего, окружающие еле растащили их, не давая поубивать друг друга. Естественно, что обоих такой расклад не устраивал, и в процессе продолжившейся словесной перепалки уже в госпитале — молодые люди поняли, что их взгляды схожи, а изначальное раздражение было вызвано узнававшимися собственными чертами характера в сопернике. Семейный бэкграунд только подкрепил эту связь, ведь оба предпочли бы сброситься со скалы, нежели провести пару часов с родственниками. Так началась первая в жизни Улькиорры дружба.       Экстравертность Джаггерджака не могла остаться без внимания и быстро привлекла таких же отбитых в их компанию. Первыми были Ямми, Старк и Заэль. Потом подтянулись Тия и Зоммари. Последними пришли Аарониро, Ннойтора и Неллилиэль. Свою банду они назвали «Эспада», потому что все десятеро здорово умели постоять за себя. Осведомленные предпочитали не ввязываться в конфликты с ними, ввиду большого риска лечь на больничные нары, пропустив весь учебный семестр.       Ребята были молоды, горячи, полны протеста и мыслей о собственной исключительности, объединявших каждого — им не терпелось жить! Годы обучения самозабвенно предавались разврату, террору, разным увеселительным развлечениям и, конечно же, войнам с другими молодежными бандами города. Любая вышедшая из-под контроля ситуация заминалась связями их обеспеченных семей. Многие были готовы выполнять любые поручения, лишь бы быть поближе к привилегиям и влиянию Эспады, так появлялись соратники и прихвостни, которых называли «фрассьонами».       Растущая власть и могущество пьянили, вкус силы и свободы туманил голову. Они будоражили, им завидовали, их боялись, их положения хотели, хотели и их самих. Гриммджо как никогда чувствовал себя королем, ведь из девчонок, которые бросались на него и под него, можно было выстилать красную дорожку. Улькиорра же ощущал мнимое единство — члены Эспады были чем-то вроде семьи. Только, как известно, родственников не выбирают, и в глубине души они по-прежнему оставались эгоистами и одиночками, потому в большинстве своем их деятельность сводилась к разрушению, себя в том числе. Разрушение стало их смыслом.       Каждый выбрал собственный излюбленный метод: Старк — лень, Улькиорра — опустошение, Ннойтора — уничтожение, Гриммджо — похоть, Зоммари — опьянение, Заэль — безумие, Аарониро — жадность. Тия и Неллиэль убивались жертвенностью, ибо только им хоть как-то удавалось сдерживать пыл остальных ребят, чтобы те совсем с катушек не послетали.       Улькиорра очень хорошо исследовал глубины собственного сознания и суть человечества, как вида. Постепенно обуздав свою тягу к саморазрушению, брюнет обрел покой и перманентное презрение к людям. Но сейчас внутренняя империя вышла из равновесия, принося воспоминания, оказавшиеся болезненными, и не свойственную ему слишком человеческую тоску. Тоску по дому, хотя для него это понятие означало скорее время, нежели место. Тоску по движению навстречу чему-то, чего он сам еще не знал.

***

      Гриммджо уже битый час торчал в офисе, разгребаясь с отчетами и договорами, когда пришло долгожданное смс от Шиффера. Синеволосы с нетерпением закурил, взял телефон и подошел к панорамному окну позади стола. «Гостья доставлена.» — гласил текст на экране. По его лицу расползлась настолько довольная ухмылка, что сигарета чуть не выпала изо рта. Удовлетворенно затянувшись мужчина представил, как же сейчас, наверное, хреново этой «гостье». Лыба стала еще шире при мысли о том, как завтра он устроит девушке вечернее рандеву. Уж очень не терпелось увидеть выражение ее лица, когда она узнает его. Ради такого Джаггерджак был готов работать хоть до утра, чтобы потом иметь больше времени на возможность превратить жизнь рыжей в невыносимый ад.       Воодушевленный сладким привкусом скорой мести, Гриммджо разрисовывал в воображении сочные картины плана вендетты, ради которого уже созвонился со всей Эспадой. Внутренние демоны ликовали и аплодировали стоя. — Ну что, потанцуем, рыжая? — выдохнув густое облако сигаретного дыма, он, как никогда, был доволен собой.