Как сложно быть самим собой

      Зима. Любимое моё время. Это лучшая пора года, так как только эти ближайшие три месяца я могу не появляться в школе и свободно обучаться на дому. Вернее, заниматься ничего не деланьем и дни на пролет прожигать свое время и толстое стекло окна, окруженное пожелтевшим стеклопакетом, который на фоне падавшего снега выглядел ещё более убого, чем прежде. Часами я сидел на подоконнике, внимательно изучая каждый миг и момент, сменяющиеся за долю секунды: прохожих, в большинстве своём пожилых бабулек, которые могли появляться здесь более чем регулярно, бегая то в магазин, то обратно; бесконечное множество не перестающего падать снега и, пожалуй, лучшее для меня, что могло появиться здесь, в старом районе на окраине и почти уже пустыре, – автомобиль. Каждое движение и поворот этого произведения техники были чем-то завораживающим для меня. Смотря на все только лишь через окно, я словно слышал, как под упругими шинами прогибается весомый слой снега, хрустя каждым своим атомом и связью, ведь машины здесь редкость, и дорогу для своего пути им приходилось прокладывать самим, смешивая уже сдавленный под весом машины снег с грязью и песком. Заезжая все дальше и поворачивая, машина нередко оставляла за собой след от шин, уникальный и всегда разный, поэтому ещё несколько часов я мог пытаться вглядеться в этот замечательный узор, пока тот не заносило новой порцией снега или он не был перекрыт колесами следующего автомобиля. Таким образом я мог провести целый день, даже порой не отрываясь на еду, которую любезно приносила мне моя любимая бабуля прямо в комнату и оставляла чуть ли не под моим носом. Но, к сожалению, это не помогало, так как никакой запах еды не мог отвлечь меня от моего самого наиинтереснейшего занятия. Да и вообще, проводить время у бабушки мне нравилось гораздо больше: бабуля никогда не отвлекает меня, если надо будет, я сам могу с ней поговорить, кормит она меня просто отменно, даже больше, чем это требуется, и самое главное – это не упрекает меня абсолютно ни в чем, а наоборот, больше поддерживает. В любой момент она готова утешить и помочь советом, хотя обычно хватало того, что я просто мог выговориться, а она внимательно выслушивала, время от времени кивая и гладя меня по голове. В такие моменты я осознавал, что ни один из родителей не любит и не понимает меня больше, чем она. У нас была какая-то своя, подсознательная связь, порой я мог ничего и не говорить, а просто сесть рядом с ней. Бабуле хватало уже этого, чтоб понять, в чем проблема, и утешить меня. Думаю, что в такие моменты она была для меня не только бабушкой, советчиком и главным родителем, но и лучшим другом, готовым отдать все…       Моя любовь к автомобилям не была беспочвенной. Возможно, это даже немного наследственное. Мой дядя – водитель и счастливый обладатель наипрекраснейшего фургона, хотя в мои-то малые года любая машина уже бескрайняя ценность. Каждый день я ждал всегда одного и того же: когда дядя вернётся домой и устроит мне вечернюю прогулку на фургоне по уже почти спящему городу в ярких огнях гирлянд. Дядин фургон я мог разглядеть не только в вечерних потемках, но и узнать глубокой темной ночью. Поэтому, завидев его еще издалека, легко спрыгивал с подоконника, торопливо напяливал на себя что было и, крича что-то типа "Дядя приехал!", выбегал из дома. Бабушка ничего в ответ не говорила: уже привыкла к этому и просто тихонько закрывала за мной дверь, ведь знала, что вернемся мы не скоро. Я, выбегая на всех скоростях, несся к фургону, порой давясь леденящим горло ветром. Летя к фургону, я улыбался своей кривоватой улыбкой, ведь уже представлял нашу будущую прогулку, огни города и тёплые, греющие душу рассказы моего дяди, которых так не хватает в холодные зимние вечера. Фургон был габаритный и высокий в сравнении со мной, но за огромное количество времени я кое-как приспособился с разбегу залетать в открытую моим дядей кабину автомобиля.       – А вот и мой любимый племяш! – говорил одну и ту же фразу дядя Дэн, которой он встречал меня каждый вечер, но я не уставал слышать ее вновь и вновь: я искренне любил дядю и внимал все его слова. Дядя Дэн – а для всех Дионис – был простым водителем. Он исполнял различные поручения: развозил продукты в мелкие лавочки и магазины, подрабатывал таксистом, порой – служебной машиной для перевозки мебели во время переездов, а иногда даже курьером самых необычных вещей, начиная с пиццы и заканчивая перевозкой антикварных картин. В общем, график его был полностью свободным, а, правильнее сказать, его и не было вовсе. Единственным его сигналом о начале рабочего дня был телефонный звонок: стоило сотовому начать изливать свои звуки, как дядя, уже накинув куртку и натянув свою любимую нелиняющую и заменяющую все головные уборы мира бейсболку тёмно-зелёного цвета, тут же спускался вниз по лестнице.       Из-за своего «графика» дядя так и не смог найти себе спутницу жизни: то ли его бросали из-за небрежного отношения к потенциальным невестам, то ли из-за чего-то другого – я был слишком мал и понять мне было не дано, но жену к своим сорока трём он так и не нашёл. Дионис в общем-то и не пытался, его устраивал его размеренный и только в его темпе образ жизни. Он уже понимал, что все, поздно, да и дело не в возрасте, просто сложно будет жить иначе, в семье, устроиться на постоянную работу, воспитывать детей. Первых два пункта дядю совершенно не привлекали, а третий отпадал сам собой, ибо дяде Дэну хватало и меня. Он в действительности воспринимал и относился ко мне словно к сыну, а я и не против был такому папе.       – Как сегодня день прошёл? Были интересные заказы? – выпытывал я, закрывая за собой дверь автомобиля и пристегиваясь. В моём возрасте запрещалось разъезжать на переднем сидении, но дядю Дэна это почему-то не смущало, как он любил говорить: «Пока ты пристегнут, я спокоен». Нас обоих полностью устраивало это правило, а штраф дядю Дэна и изъятие прав не заботило. Он любил риск, да и ездили мы далеко не по центру города, поэтому встретить дорожный патруль было маловероятно.       – Да так, как и вчера, развозил выпечку миссис Глории, – спокойным и удовлетворенным голосом осведомил дядя, приводя в движение громоздкий фургон.       – Это та, которая передала мне вчера лепешку? – улыбнулся я, лишь от воспоминания о том, какая же она была вкусная.       – Если ты говоришь об этой лепешке, – он достал бумажный пакет с задней части салона, продолжая управлять ходом автомобиля одной рукой, – то да, это именно та женщина, – он протянул мне свёрток. Чуть приоткрыв пакет, я сразу, лишь только по одному запаху убедился, что это именно та самая лепешка, и я, недолго раздумывая, откусил жадный кусок.       – Да, это точно она, – с удовольствием попытался проговорить я это с набитым ртом, что однозначно получилось неузнаваемо, но, судя по немного самодовольной усмешке дяди, я понял, что он прекрасно меня расслышал. Дядя был рад, что смог мне угодить.       – Смотри, не подавись, а то так и умрёшь, не доев своё счастье, – немного устаревшими шутками пытался подстебать меня Дэн, но я все равно улыбнулся в ответ, не из дружелюбия, а самопроизвольно: мне нравилось то, как он переживает за меня и видит значимые мне мелочи. Например, еда – обожаемая мной лепешка. Я не говорил ему вчера, что мне понравилось, – он понял это сам. Именно это я любил в дяде: его внимательность.       – Она так чудесно готовит, – продолжил я, уже пережевав. – Не хотел бы ты попробовать сблизиться с ней?       Дионис откровенно заржал. Мы часто говорили с ним на тему отношений и женщин, дядю не смущал мой возраст, мы могли говорить с ним доверительно, не скрывая ничего.       – Сколько тебе говорить: если женщина умеет готовить, то это не повод тащить ее под венец.       – А что с ней не так? Я видел ее вчера, когда мы подъезжали к ее булочной за выручкой, и скажу, что выглядит она вполне себе ничего, да и прилично лучше тебя.       – И не во внешности дело, ты же знаешь, что такому, как я, это не важно.       Дяде действительно было не важно, ибо его внешность оставляла желать лучшего. Он был хоть и высокий, но плотный по телосложению, хотя и довольно привлекательный. Особенно выделялся округлый животик, если бы не его густая и слегка длинная, почти до шеи, бородка, то можно было смело спрашивать месяц беременности. Будь у него длинные волосы, я бы сзади мог предположить, что это женщина, и смело уступал бы место в транспорте. Но этого бы не произошло, так как проблема моего дяди была не полнота, да и не лицо. Черты его были, я бы даже сказал, довольно красивы, особенно для мужчины его возраста: тёмные, глубоко посаженные глаза ещё не потеряли тот блеск и юность; нос был прямой, но слегка длинный и приплюснутый в конце, а у самого основания слегка широковатый; губы пухлые и очень крупные; также он имел морщинки в области глаз и щек, так как был в постоянной улыбке и кожа от возраста растянулась, как это бывает у зрелых мужчин; борода дополняла весь образ, а густые и чёрные брови, в тон небрежно давно подстриженных волос, были изогнуты дугой и полностью его заканчивали. Все бы хорошо и прекрасно, но есть одно «но». Мой дядя чертовски не любил ухаживать за собой: волосы, как, впрочем, и борода были вечно спутаны, зачастую он был чем-то измазан, его одежда была помята и истрепана. В общем, весь образ портился. Возможно, это тоже было причиной разрыва недолгих его отношений с девушками.       – Да и знаешь ты, что совсем не этого я хочу и хотел, – немного помолчав, дополнил он. Да, я прекрасно знаю, чего ты хотел. Всю свою сознательную и отдельную от родителей жизнь дядя хотел быть дальнобойщиком и колесить не только по всей стране, но и за рубежом. Дядя всегда хотел побывать в других местах, путешествовать, увидеть множество других мест, хоть и с окна, но он хотел наблюдать за остальным миром. Ему нравились пейзажи природы, архитектурные шедевры, даже в заброшенных и старых районах он умел находить очарование. Часто, провозя меня по различным переулкам, он любил предполагать, как же выглядели те или иные здания до того, как они отжили свой век и в конец истлели. Они могли просто потерять цвет наносимой на них краски, а могли быть уже раскинувшимися на земле руинами. Его что-то завораживало в этом процессе, да и в процессе самой езды он был невероятно счастлив. За все время его работы ему так и не наскучило каждый день ездить в фургоне по одним и тем же местам. Каждый раз он видел там что-то новое: любое дуновение ветра, которое просто сдвигало лёгкий снег с сугробов, для него изобретало новые и по истине прекрасные узоры. Он видел все, подмечал всякое, этим меня и удивлял.       – Да, я знаю твою мечту, именно поэтому, когда я вырасту, исполню ее за тебя, – мне тоже это хотелось. Слушая рассказы дяди о том, чем ему так нравилась эта работа, какие прелести он в ней видел, я тоже невольно потянулся к этой мечте, я начал жить этой мыслью.       – Ты вконец отморозил все свои немногочисленные зачатки мозга? – удивился он.       – Но я же самый умный в классе, – недовольно заныл я, так как не любил быть недооцененным.       – Я и говорю об этом. С такой успеваемостью ты можешь быть кем угодно, зачем тебе быть дальнобойщиком?       – Я тоже раньше думал, что буду хорошо учиться, чтобы получить престижную работу. Но, глядя на тебя, я понял, что просто хочу туда, где буду счастлив. Я рад, что у меня есть такой дядя, который раскрыл мне глаза и показал простую истину, что счастье – оно на поверхности и в простых вещах. Каждый раз слушая тебя и смотря на твоё воодушевленное лицо во время рассказа о работе мечты, я тоже проникался мыслью о том, как это классно. Что здорово было бы видеть природу, другие города, новых людей, быть там, где все ново и неизвестно. Я тоже загорелся мыслью быть, как ты. Я тоже хочу стать дальнобойщиком.       Я закончил, но дядя мне ничем не ответил. Я и не ждал ответа, все было ясно по его лицу. Его улыбке.       С дядей было приятно даже ехать и просто молчать. Мы ехали медленно и наблюдали за красотой угасающего и засыпающего города. Нередко, проезжая мимо магазинов, мы заставали момент его закрытия и потухания света в помещении. Смотря вперёд, было забавно наблюдать, как приближающиеся огни становились все больше и крупнее, а, когда они были на очень близком расстоянии, что словно движения руки хватило бы, чтобы его схватить и обжечься, он погасал, просто исчезал из виду. Как моя мечта...       В тот вечер дядя приехал раньше обычного: заказов не было, а погода была просто ужасна из-за метели, при которой было просто нереально что-то разглядеть, особенно через лобовое стекло фургона. В этот вечер мы не собирались на прогулку, ибо это было бесполезно: я бы ничего не увидел, а дядя не хило бы так напрягался, чтобы мы не врезались в сугроб, а с такой метелью я бы не удивился, если бы фургон ненароком въехал в чужой дом: на улице был гололед.       Из-за этих факторов мы остались дома. В честь такого бабушка приготовила свою фирменную лазанью, и весь вечер мы трапезничали и проводили время в семейном кругу и дружеских беседах. Дядя немного выпил, да и бабуля тоже не отказалась от нескольких стаканчиков, от чего заметно повеселела и начала рассказывать истории из своей молодости, чем смешила нас. В общем, вечер удался на славу, и я был рад таким посиделкам.       Разошлись мы поздним вечером, когда выпивки уже не осталось, а бабушка, оживлённо жестикулируя, громко излагала свои истории, чуть не валясь со стула. Это говорило о том, что пора бы уже заканчивать. Дядя Дэн взял на себя ответственность отвести бабушку в ее комнату и уложить в постель, за что получил несколько подзатыльников и ряд непривлекательных матов, мол, что она трезва и в состоянии дойти сама. Дядя сразу же убрал руки и встал рядом, ожидая того, что бабуля встанет со стула сама. Она сделала резкое движение, намереваясь встать, – стул опрокинулся сразу же, и, если бы не Дионис и его крепкие руки, бабушка свалилась на пол следом. Она снова матюкнулась, мол, че это стул тут падает, но от помощи дяди она уже не отказывалась и шла с ним в комнату под руку.       Я тем временем прибрал со стола и вымыл посуду. Придя в комнату, я обнаружил дядю уже на кровати, что говорило о том, что бабушка уже у себя, возможно, даже в постели. Ну а эта комната была общей, моей и дяди. Я расстелил постель и улегся на соседней кровати.       – Спокойной ночи, племяш, – сделал дядя акцент на слове «племяш» своим тёплым низким голосом.       -–Спокойной, – как обычно, немногословно ответил я. Заснул я почти сразу, так как вечер был веселым и насыщенным, чем меня измотал...       Вызов. Среди ночи меня разбудил телефон дяди с очередным заказом. Он быстро поднял и, сказав лишь сухое и короткое «да», положил трубку и стал одеваться.       – Не едь, ты выпил, сейчас ночь, да и метель не окончилась, – сонно пытался я изложить свои переживания дяде.       – Вызов от важного клиента, он всегда платит щедро, а денег мне сейчас не хватает: заказов стало меньше, – с какой-то едва ощутимой грустью ответил дядя. Я ничего на это не сказал, а лишь посмотрел на него. – Не переживай: пара стаканчиков спиртного никак не помутила мой разум, не зря же меня зовут в честь бога виноделия, – слегка надменно добавил он и улыбнулся, чем меня в какой-то степени обнадежил.       – Не переживай и спи, как только проснешься, я буду уже дома, –он подошёл, на последок потрепал мои волосы и скрылся за пределами комнаты. Последнее, что я слышал, было хлопком двери и пара оборотов ключей в замке. Это действительно было последним, что я слышал от него...       С утра я проснулся от сильного стука в входную дверь квартиры. Бабушка в спешке подбежала к ней и открыла сама, поэтому вставать мне не пришлось. Что последовало дальше, я не знал, все, что я слышал, были какие-то неразборчивые разговоры, а потом тихий плачь, видимо, бабушки.       С прихожей разговоры и всхлипывания переместились на кухню. Они ещё минут десять что-то обсуждали, после чего бабушка проводила пришедших обратно к двери и захлопнула ее. Сама она не спешила уходить из прихожей и долго стояла по непонятной мне причине. Дальше я снова услышал плачь.       Я не хотел выходить из комнаты. Бабушка не могла успокоиться уже очень долго, а эти звуки рыданий давили все сильнее и сильнее. Не было сил у меня больше это слышать, поэтому, встав с кровати, я тихо направился к двери своей комнаты и, приоткрыв ее, заглянул в щель. Бабушка сидела на полу спиной к входной двери, голова ее была откинута назад и сверху прикрыта руками, рукава которых были мокры от ее слез. Ее тело вздрагивало от всхлипов, и она тяжело дышала. Смотря на всю эту картину, я почему-то уже предполагал, что случилось. Я все ещё не хотел в это верить, поэтому старался тоже не заплакать, но у меня не вышло: я увидел ту самую бейсболку тёмно-зелёного цвета. Теперь уже она сумрачно была таковой, ее цвет был тёмно-алым и лишь в нескольких местах сохранился оригинал. Я закрыл дверь, лег на кровать и, с головой накрыв себя одеялом, тихо разрыдался. ***       После этого случая я лишился своей мечты, никто не одобрял ее, говорили, что это слишком опасно, даже бабушка больше не поддерживала меня. Из моей души искусно удалили сразу два куска: человека, который был не только моей семьёй, но уже и частью меня; и мечту, которая была связана с тем человеком и была вырвана из сердца вместе с ним.       Я не мог жить без всего этого, было слишком тяжело, поэтому мне на помощь пришёл он. Дионис. Да, тот же дядя Дэн, но он стал частью меня, словно Альфа и другие. Теперь он снова жил со мной, вернее во мне, я попытался сохранить его.       -–Это только начало моего пути, – думал я.