Невезучий

В отличие от его мыслей последние пару дней, стуки мяча были монотонными. Даже когда не попадали в кольцо, в ворота и просто бесполезно стукались об пол или баскетбольный щит мимо цели — это было размеренно, эти ошибки вели к последующему улучшению результата, была мотивация. Ни хрена не было мотивации разве что жить дальше. Впрочем, все как всегда — тот же спортзал, тот же свисток учителя, те же бегающие суетящиеся ученики, бегающие то за мячом, то от него. Все по-старому. Только что-то внутри — беспокоило, будоражило, не давало спокойно жить и глядеть на серый тусклый мир привычным взглядом унылого скептика. Что-то, что волновало настолько сильно, что с кем-то нужно было поделиться. Собственно, за этим он и пришел. — Я хрен знает, что делать, — от безысходности Саша не заметил, как переключился на родной русский язык. И никто его здесь не понимал. Как же хорошо. — Что происходит вообще? — Что? — Питер выпучил глаза до размера пятирублевых монет, офигевая с неожиданной смены языка. — Слушай, переключи раскладку клавиатуры в башке, ок? И говори по-нашему. — Ох… Fuck knows… — выдохнул, присаживаясь рядом с другом на скамью, поодаль от играющих, чтобы не дай Бог не зашибло резкой подачей. — Я без понятия, что происходит, дружище. Тут внутри резко что-то кольнуло. «Дружище» смотрел на него все еще выпученными глазами, но уже менее взволновано, потому что хотя бы понимал, что он говорит. Дружище? Он назвал его дружище? Возможно, мысленно он и считал их друзьями, да, в общем-то, судя по всему, так и было на самом деле, но говорить это так в открытую… Это резануло слух. Ладно, не важно. — Я тоже, потому что ты так ничего и не объяснил мне толком. В чем опять дилемма, друг? — Питер моргнул пару раз, будто переключая взгляд с удивленного на более заинтересованный. — Объясняю… Вроде… — Саша выдыхает, протирая лицо ладонью, будто успел изойти холодным потом. На самом деле, его просто трясло. — Я не знаю, может, проблемы-то и нет. Мне могло почудиться… Но лучший взгляд на ситуацию со стороны, ведь верно? — оборачивается и смотрит в глаза брюнета, ища поддержки или хотя бы понимания. И, видимо, находит, так как через секунду отворачивается вновь, устремляя взгляд куда-то вдаль. — В общем… Да, опять Карли. Да. — Понятно. И что теперь? — Да как объяснить… В последнее время она сама не своя. Или мне чудится, или она что-то скрывает, или вообще черт его знает…

***

— Спасибо за помощь с тестом. Я в этой геометрии ни бум-бум… — чешет светлый затылок, возвращая конспекты вкупе со шпаргалками внутри них, и улыбается нелепо. — Да не за что. Может, сегодня погуляем? — шатенка улыбается гораздо увереннее и присаживается на подоконник, не сводя глаз с Маласорта, кажется, излучая позитив и счастье даже одним своим присутствием. — Да, я не против, — стушевавшись от стеснения внутри, все же находит в себе силы и приобнимает ее рукой за плечи. Карли понравилось. Карли одобрила. Карли сверкает игриво глазками, улыбается еще шире, трется носом о его нос и в носоглотке светло-русого напрочь застревает запах ее духов. До конца дня. До конца недели. До конца жизни. — Пойдем, скоро у нас английский, — берет ее за руку, отпуская из объятий и ломая момент так резко, что девчонка даже не успевает ничего сообразить, с открытым ртом плетется за ним.

***

Питер внимательно выслушал эту ситуацию и поверх нее еще с десяток, что были за прошедшую неделю. Кивая головой, с каждым новым случаем его губы расплывались в улыбке все шире, а взгляд карих глаз из понимающего и мудрого превращался в откровенно насмешливый и дикий. — И, вроде, все… Если между этим есть какая-то взаимосвязь, то объясни мне ее, я ни черта не понимаю! — Саша был откровенно взбешен. Питер понимал, что с его твердолобостью и умением общаться с людьми, что уж говорить о девушках, созданиях нежных и романтичных, пусть и логичных не всегда, он был в непонятках и не удивился бы, если бы у него не возникало даже мыслей о том, как было бы правильно поступить. — Делать-то что?.. — выдыхает и, устав от собственной прыткости, оседает на корточки наконец, утыкаясь в свои ладони носом. — Для начала включить элементарную логику, которая у тебя в отношении к людям, тем более в романтических отношениях, конечно же, сразу отрубается, — Питер сам злился, совершенно неожиданно, только непонятно, отчего. То ли от голода, то ли от его тупости и черствости. Он не может понять даже самых элементарных вещей. А как хорошо натаскал его Питер в плане того, что парочки «обнимаются вообще-то иногда, нежничают там, все дела», иначе он бы общался с ней как со всеми, ничего не меняя. — Ну и что же я должен сделать? То есть, проблема все-таки существует? — Проблема одна: ты тупой. Ту-пой. Вот совсем. Беспробудно тупой. Окончательно тупой, — рычит почти что, оскалившись как-то мерзко. — Неужели непонятно даже это? Что в такой ситуации надо делать? — Да что мне должно быть понятно? — Да то, что ситуация-то плевая. Причина у всех этих ее поступков одна — она поцеловать тебя хотела. А ты и этого не понял. Дурак, — последнее он выдохнул как будто безнадежно, с усмешкой. Замолчал, улыбаясь и исподлобья глядя на Сашу, которого можно было сейчас хоть фотографировать. Вот это рожа. Ну да, так прямо чтобы в лоб Питер не хотел говорить. Во-первых, было ощущение, что он объясняет ребенку, что дважды два четыре, а во-вторых, ну, непривычно как-то воспитывать сексуальную культуру у лиц мужского пола-то. В-третьих, попросту нервы сдавали. Но ради этого выражения лица он был готов повторить это еще раз. — Чт… что? — наконец более-менее придя в себя от услышанного, но так и застыв на корточках со сложенными между собой ладонями у лица, Саша моргнул несколько раз, будто надеясь, что ему послышалось. — Что слышал, придурок. Отношения это такая штука, понимаешь, где люди обнимаются, ласкаются, разговаривают на личные темы, откровенничают. Ну и, конечно, целуются. Тебе б хоть это освоить, про секс я вообще молчу, — махнув рукой, брюнет взъерошил волосы руками и отвернулся куда-то в сторону, будто избегая взгляда, чтобы не злиться еще больше от его неопытности. — Да не ебет меня этот секс! По крайней мере сейчас! Мне б с этими ее намеками разобраться! — надо ж было заорать это так громко, да еще и на английском, что аж весь зал на мгновение обернулся на него. — Бабы вообще живут намеками. Она девчонка неглупая, она понимает, что тебе нужно как можно прозрачнее намекать на что-то, твердолобый ты мудак, — усмехается, глядя на него из-под челки. — Это было прозрачно? — Более чем. Баба никогда не скажет «да» напрямую. А если скажет, то беги, такая баба способна на все, — снова усмешка и взгляд в сторону, опять на Сашу и опять в сторону. Круговая долбоебическая хрень. Прошел примерно месяц с тех пор, как они впервые поцеловались. Если подумать, то настоящим поцелуем это и не было. В губы, плотно, жарко, будоражаще — да, а если подумать о серьезных поцелуях… Голова шла кругом. Да и не особо он, в общем-то, умел. Опыта маловато. Да где ж взять его, опыт-то. Хотя, может, как раз и понабраться с ней? Брр. От таких мыслей его инстинктивно передернуло. Встал, кивнул другу и в задумчивости побрел вон из спортзала на свои уроки, буркнув «спасибо» почти неслышно. — Слушай, Саша, — окликнул его друг. — А что такое… х-х-хренн? Резко захотелось смеяться.

***

Декабрь уже давал о себе знать — помимо постоянных осадков прилично холодало, приблизительно до минус восемнадцати, если верить интернету. Позавчера вообще было торнадо, сносило с ног. Здесь это было привычнее, чем в России. Одноклассники, да и, в общем-то, все вокруг, чего греха таить, жаловались на холод и кутались в шарфы и курточки. А Саше было практически все равно. Здесь зима толком и не зима. Сыро, редкий снег, совсем не липкий к тому же, даже снеговика не сделаешь. То ли дело дома — мороз под тридцать, как вдохнешь носом, аж сопли в носу замерзают, в снегу хоть купайся. Саша скучал по настоящей русской зиме. Так хотелось скорее закончить старшую школу, скорее уехать отсюда в родные края с медведями и водкой, да даже если и без этих стереотипных вещей, просто уехать. Домой. На чужбине ему никогда не будет так хорошо. Патриотизм. Дебилизм. Неумение приспосабливаться. Кажется, скоро Рождество. Саша вздыхал и по этому кардинальному отличию его страны с этой — здесь важнее Рождество, нежели Новый Год. Хотя, первые пару-тройку лет они с семьей праздновали и Новый Год, как раньше, дома, в России. Потом надоело. Оливье из здешних продуктов совсем не то. Новый Год в здешних условиях совсем не то. США это в принципе совсем не то. Не для него. Не для его души. А как хорошо дома… Сашины мысли переключались с одной на другую. Но только не на урок. Сейчас была география. Которая ему ни к селу, ни к городу. Он посмотрел на соседний ряд. Взгляд упал на Карли и задержался. Сидит, уткнувшись в тетрадку, что-то не то пишет, не то рисует, лениво водя карандашом по странице. Будто вся в своих мыслях и, как и он, далека от темы урока. Витает в облаках. Смешная такая. Он начал находить это милым. Может, действительно стоит развивать в себе эти милости-прелести, и рано или поздно ему откроется «кайф» отношений? Он смотрел на ее опущенные веки, томный ленивый взгляд, на ее пушистые ресницы — о да, они стоили того, чтобы сойти с ума от воспоминания об их пушистости на пару секунд — на чуть курносый носик с родинкой ближе к ноздре, на ее губы, намазанные бесцветным блеском. Он понял, что думать о поцелуе с ней надо только во время поцелуя с ней. Или пока он смотрит на ее губы и пытается хотя бы примерно представить, как ловко она может целоваться. Он на мгновение застыдился собственных мыслей, хотя стыдиться-то, в общем, было нечего. Может, она тоже о таких вещах думает, раз ждала от него поцелуя все это время? Саша не заметил сразу, как начал сам покусывать губы в задумчивости. Тут же встряхнул головой и попытался вникнуть в монолог учителя, который о чем-то не менее лениво распинался. Да, сегодня определенно странный день. Не успел он и вникнуть, как в класс залетел директор — снося на своем пути почти все и всех, рассекая ветер так стремительно, что аж сквозило — и, поздоровавшись с учительницей, повернулся к классу, собираясь, по всей видимости, о чем-то объявить. — Коридоры. Коридоры, актовый зал, классы — ни-че-го, абсолютно ничего еще не украшено. У нас Рождество или что? Почему школа пустая, как в обычные дни, когда преддверие праздника? — До Рождества две недели еще. — Какая разница?! Да. Директор был очень шумным и суетливым человеком по натуре своей. Но, чего греха таить, хорошее в нем тоже было: справедливость, веселый нрав и педантичность. Наверное, поэтому он до сих пор был директором. А может, почему-то еще. — Нужно несколько человек с вашего класса. Желательно мальчики, так как коробки с украшениями нужно тащить из подвала, а они весят довольно много, да и ростом бы повыше… В общем, кого я могу взять из вас? — Возьмите Джека, Калеба, можно еще Адриана и Александра. — Отлично. Маласорт, — неудивительно, что его фамилию помнит сам директор — такое хрен забудешь вообще, он же русский, а фамилия не пойми какая. — Калеб, Уинстон и Как-Там-Тебя, пойдемте, в общем, — директор махнул рукой, приказывая следовать за ним, и также стремительно вышел из кабинета, как и влетел сюда. А за ним попробуй поспеть. Последнее, что помнил Саша, выходя из класса — когда обернулся и увидел два слегка взволнованных карих, как горячий шоколад, глаза, провожающие его.

***

В последнюю очередь им доверили, конечно же, актовый зал. Но радовало, что не они вчетвером скакали по стенам, развешивая омелу и прочую белиберду — там было еще два класса, итого двенадцать человек. Их хватило ровно на два часа — дальше отваливались руки. Да и стремянки были не такие высокие, не дотягивались все ж до гвоздиков в стенах. Теперь понятно, почему директор попросил кого повыше. Хотя непонятно, почему после двух длинных коридоров они должны пахать еще и на зал — могли бы кого другого попросить. Саша уже изнемогал, страшно хотелось пить, есть и домой — он посмеялся, в России после этого отправили бы еще и на занятия дальше — и удерживала лишь мысль о том, что теперь от них отстанут. Вскоре, пошатнувшись на этой самой стремянке и нечаянно бросив взгляд на двери в зал — увидел каштановую макушку и приказал себе спуститься. Все. Все-е-е, дальше сами, без него. Он не хочет. Он не может. К нему пришли. Пожалуйста, скажи, что ты пришла, чтобы забрать меня отсюда. Ну, пожалуйста. — Все, парни, дальше сами. Сами-сами-сами-сами, — он поднял руки вверх, как бы сдаваясь, и спрыгнул с последней ступеньки, отходя от ребят дальше, чтоб уж точно не припахали. Карли улыбнулась, завидев среди людей знакомую уставшую моську, и поспешила к нему бодрым — бодрым, сука, шагом — к нему, неся что-то в руках. — Как ты? — улыбается мягко, так, что даже не раздражает. И как она улавливает его настрой своими улыбками все время, откуда знает, какая улыбка подойдет в тот или иной момент? У нее там коллекция этих улыбок, что ли? — Ничего, хотя устал сильно, — Саша садится на пододвинутый им самим стул, выдыхает с облегчением и закрывает глаза. — Се-е-е-есть… Слышит хихиканье, но не злое, скорее, сочувствующее. Затем звук второго пододвинутого к нему стула и приятно-знакомый запах яблок и свежей травы. А еще шоколад. Немного. Вперемешку, едва уловимые нотки. Или он уже того, все, откинулся? — Держи, — Карли улыбается и протягивает ему упаковку маффинов. — Свежие. Только что сбегала. И вот еще, — протягивает газировку. — Думала, может, горячий шоколад бы подошел? Хотя маффины и так шоколадные… Саша улыбнулся. Хотелось накинуться на еду, но это было бы совсем дико, хотя желудок уже чуть ли не во всю громкость вопил о недостатке еды. Схомячил все, что она принесла — до последней крошки, о да, это то, о чем он мечтал последние часа полтора. Карли все это время тихо сидела рядом — не задавая лишних вопросов, не гипнотизируя взглядом, не пытаясь соблазнить улыбкой. Просто пила свой коктейль через трубочку и оглядывалась по сторонам, осматривая результаты их многочасового труда. Вот такую, ненавязчивую, скромную, заботливую на руках носить хочется. Естественно, он не скажет этого вслух. Пусть это останется с ним. Пусть. — Я наелся. Спасибо, — улыбается, вставая и выкидывая упаковку в мусорную корзину рядом со сценой. — Пошли, я тебя до дома провожу, что ли? — Я никуда не спешу. Я отпросилась у папы, к тому же, приедет он только вечером, — улыбается широко. — Можем прогуляться, если у тебя, конечно, есть желание и силы. Глаза закрывались, плотной пеленой накрывало с головой. И он не помнил ничего — вот абсолютно. Ни капельки. Только бездонные шоколадные глаза. Запах яблок. Шоколада. Мяты. Травы. Едва ощутимый — духов. Молочного коктейля изо рта. И он надеялся, что это совершенно нормально — так сходить с ума от этого невероятного микса. Почти так же нормально, как хватать ее в охапку одной рукой, прижимая к губам ее губы, сминая своими, крепко и глубоко — так, как вдруг резко захотелось. Было в этом поцелуе что-то… незабываемое. Пусть он и был неожиданным для обоих. Пусть оно и произошло почти мимолетно-незаметно — слава Богу, на них никто не обратил внимания — это все равно было чем-то особым. И черт его знает, чем. — Есть, — усмехается, потираясь носом нежно об ее нос, но из рук так и не выпуская, равно как и не давая увеличить расстояние между их лицами больше, чем на пару сантиметров.