Невезучий

Час, второй, третий – в этой его голове не помещались проведенные без каких-либо неудач непримечательные часы. Скорее, там было место всегда заранее готовой неловкости, стыду и обреченному вздоху. Странно, правда? Когда тебе так часто судьба устраивает подлянки с помощью окружающей среды и высших сил, погоды, расписания уроков и прочего, невольно начинаешь запасать свою реакцию и поведение в тех или иных ситуациях, которые могут случиться так же неожиданно, как сосульки в начале весны падают на головы прохожих. И уже не так сильно эмоционируешь, ведь ты ожидал этого, все уже в запасе. Порой начинаешь привыкать даже к вечному удивлению, ведь чувства на самом деле просты, как нить, связывающая его неудачи одну к другой. К любому чувству можно привыкнуть, даже если ты от него можешь задохнуться на несколько секунд или даже упасть в обморок. А то, к чему человек может привыкнуть – совсем не сложная вещь. Сюда можно спокойненько вставить тот факт, что человек может адаптироваться к любым условиям. А это значит, что в мире не существует ничего сложного. Все гениальное – просто, а потому – бесценно, для всего остального есть Mastercard. Хмурые диалоги внутри него порой напоминали картину какого-нибудь слишком хмурого и слишком эмоционального, даже если он вовсе этого не показывает, персонажа из аниме. Глупое сравнение, но иногда окружающим казалось, будто от этого парня что-то исходит, но не улетает вверх или в сторону, а витает прямо вокруг него и не дает спокойно жить. Нет, он научился контролировать эмоции, он привык, что находится в таком состоянии все время, в котором обычные люди не выглядят так спокойно, а скорее подавленно и хмуро, грустно. Но с грустью, как и с прочими отрицательными эмоциями у него нет никаких нормальных человеческих ассоциаций, типа грустной морды или слез. Нет, это все пустое, на показуху. Непонятно, почему вообще перевернутая улыбка считается проявлением грусти. Не каждому дано понять, что творится в его голове. Вы скажете, что такой каждый третий, кто не поймет ни черта, но это не так. Он действительно сложный человек, а виной всему, как обычно, невезение, преследующее его с момента рождения. Если вспомнить, то так и было, именно с рождения и никак иначе. В детстве он часто плакал, с непривычки-то, иногда и вовсе рыдал во весь голос, но сейчас все как-то устаканилось, и даже самая неловкая ситуация из всей коллекции неловких ситуаций и неудач станет для него привычней, чем ветер на улице. Ничего не менялось, разве что, научившись бороться со слезами и депрессией из-за своей судьбы, в жизни полоса из черной превратилась в серую и скучную, унылую и утомительную. Утомительную настолько, что каждый раз после нескольких неудач в течение короткого времени он возвращался такой усталый, что не мог даже присесть. Часом больше, часом меньше – это не имело значения даже тогда, когда мир вокруг него, его мир, рушился к хренам, если в это время не происходило чего-то жизненно важного. Секунда. Иногда всего одна гребаная секунда может порешить все, подтолкнуть к чему-то, или напротив, заставить передумать, плыть по течению или решать судьбу самому, отступить или последовать острому желанию поддаться. Эти ситуации поначалу были так жгучи и болезненны для его воспаленного мозга, но вскоре он опять же привык, даже привык и заранее заготовил варианты действий в тех или иных ситуациях. Опять все наготове, это типичный русский человек, у которого есть «на всякий пожарный», «про запас» и «на всякий случай». В этом чертовом штате все наперекосяк. Еще и название такое дурацкое: Айова. Ему, как человеку, прожившему до тринадцати своих лет в России, все время хотелось его срифмовать. Ну сами посудите, правда ведь: в штате Айова все… Хорошо. Конкретно сейчас в самом штате все хорошо. И в Каунсил-Блафс тоже все хорошо. Только вот на душе неспокойно. В чем дело, понять будет трудно. То есть, ничего не меняется. По-прежнему улицы одного из крупнейших городов этого штата кишат людьми, по-прежнему ездят машины по бульварам и проспектам, по-прежнему работают магазины и ларьки, все, впрочем, как всегда. Ему еще повезло – ну, не ему повезло, а его отцу – что они в Амстердам не переехали. Еще несколько размышлений, которые он устраивает уже традиционно раз в неделю, а то и раз в две, под туманную погоду, вдыхая морозный воздух и выдыхая пар то носом, то ртом, добавляя опустившемуся на город облаку еще большую непрозрачность – хотя, как можно добавлять непрозрачности?. Он доходит до школы, предварительно выдохнув еще одну дымку пара снова, чисто из-за сбившегося непонятно от чего дыхания. Вот так. Ничего не меняется. Сегодня с утра тоже не происходило толком ничего, но он почему-то запомнил это утро: деньги ему оставили, завтрак состоялся, он ни разу не упал и не ударился. Все настолько странно, что даже страшно становилось, ни одного промаха. Но еще целый день впереди, неизвестно, что будет. Однако голову не покидало предположение о том, что мысли материальны, и если он будет все время думать, что ему вдруг ни с того, ни с сего позавчера повезло, и с того момента не было никаких неудач, то так будет продолжаться и дальше. Теорию стоит проверить, даже если во вред себе и на нем потом это скажется – ничего страшного, он близок к фаталисту. Близок, но это не значит, что он верит в то, что судьбу можно узнать, он какой-то незаконченный фаталист. — Саша! – черт, его имя с самым дурацким на свете английским акцентом, точнее, американским, смешно даже, может произносить только один человек. Оборачивается и видит идущую к нему Карли. Или не Карли. Он до сих пор не помнит, как ее зовут, а «Карли» - лишь предположение, не более. — Да? – приподнимает брови в знак того, что услышал ее. — Как контрольную написал? – она впопыхах подбегает и переводит дыхание. — Да, хорошо. Спасибо, мне твоя шпаргалка очень помогла с седьмым и третьим заданием, - чуть улыбается, начиная нырять в сумку и ищет шпору. Он был уверен, что знал, как ее зовут. Просто не помнил. А спрашивать неудобно так, жуть просто. Хотя, он же один раз назвал ее Карли, а именно «К-К-Карли!..», она не возразила. Но могла и не обратить внимания, ведь девчонка в тот момент крепила к его кофте ответы. — Я рада. А ты говорил, что тебе не везет, - улыбается, оправляя свои каштановые волосы, и убирает шпаргалку к себе под его слегка недоумевающий взгляд. – У соседней школы программа чуть больше, подруга моя будет писать только послезавтра, а контрольная точно такая же. Вот и попросила. Имя-имя-имя. У него должна быть неплохая память, обычная, с методикой гребаного запоминания. — Слушай, а как тебя зовут? Вот так, просто и непринужденно, состроив вопросительную мордаху. Она вправе обидеться и послать, но девчонка спокойно запихивает чертову бумагу в сумку и застегивает на ней молнию. Нет, не на бумаге, на сумке. — Тебе полное имя? — Желательно. Она выдыхает так тяжко, словно он попросил ее понести булыжник размером со свое туловище, но отвечает, приколов непослушную челку заколкой. — Карли Саманта Бэнетт. Освежил память? – приподнимает брови, чуть дрогнув уголками губ в немой усмешке. Даже не обижается. Вот так вот. Странная, но довольно-таки милая. Этого не признать нельзя. — Да. Спасибо, Карли Саманта Бэнетт, - повторил незнамо зачем, шутливо кланяясь. Шатенка чуть усмехается и машет рукой в знак того, чтобы он не заморачивался. Или чего-то еще… — Прошу, зови меня Карли, ну, при случае, - подмигивает и уходит. Имя «Саманта» ей совершенно не к лицу. Она такая, какая есть. А он черт знает что за создание, поэтому, может, его немного напрягает то, какой она может быть естественной милой. Многие девушки милы как-то лишь на людях, у них это все напускное, ненастоящее. Хотя встречались и такие, как эта. Еще немного поразмышляв на тему «милая-не милая», юное создание направилось на историю, которая, кстати, предвещала скорую контрольную. Можно надеяться, что не на этой неделе хотя бы. Спустя несколько непривычно долгих минут ему в голову снова вперилось то незабываемое везение и чувство легкости аж до самого воскресенья. На душе разлилось что-то теплое, близкое к горячему, медленное и текучее, как патока, а глаза сонно-блаженно хотели закрыться. Мысли заполняли голову со скоростью света, хотя обычно не двигались быстрее, чем ему это было нужно. Исключительно и абсолютно, к концу урока у него точно башня увеличится на пару-тройку сантиметров, а лоб будет так стягивать, что станет внезапно больно. Тело не спеша поддавалось прекрасному порыву лени и безмятежности; может, даже лучше, когда вот так вот, думается ему. Ничто не может взволновать или рассердить тех, кто находится на вершине блаженства, тем более впервые в жизни. Так что даже если на него сейчас упадет метеорит или вся планета решит его сжечь, привязав к столбу, это ничего, пара пустяков. Все-таки сдавшись, он позволил себе среди урока лечь на парту, подложив руки под голову, и улыбнулся, с упоением зевая и прикрывая глаза. Может, он когда-нибудь и поймет это удовольствие других людей. Лень – это один из семи смертных грехов, но только не тогда, когда она приносит не просто блаженство, а неимоверной силы счастье. Хотя, даже если и такая лень считается за смертный грех, то ничего страшного, просто его срок на костре продлят, ибо еще с одним грехом он жил шестнадцать с лишним лет. Уныние.

***

Одним часом больше, одним часом меньше – разницы не было, школьные часы протекали уныло и безрадостно, а также медленно и грустно. Планета будто бы в эти часы замедляла свой ход, сутки уже не состояли из двадцати четырех часов, а длились гораздо больше, как в каком-нибудь антиутопическом романе о конце света. Солнце светило реже, ночь длилась невероятное количество часов, а день тек медленно, будто патока, не спеша закатывать солнце за горизонт, когда оно отдает приятными красками и гаммой цветов, невероятной по своему разнообразию, жаль, человек видит лишь малую ее часть. От кроваво-алого до бледно-желтого, оно сейчас играло с небом, как кошка с клубком пряжи на полу, раскатывая эти оттенки медленно и так завораживающе, что взгляд автоматически впаивался в вечернее небо, пока его еще видно, и зрелище заставляло улыбнуться. Третьей минутой, шестой, десятой – дорога до дома была сегодня умышленно долгой. Апатия и лень отступила, насколько это вообще было возможно, но сказать, что его состояние и чувства были обычными, нельзя. Что-то неописуемое все равно тревожило, только пока что слабо понятно, что. Нечто неприятное, из-за чего душа была как надкусанное заветренное яблоко, увядшее из-за долгого простоя, и теперь его невозможно употребить. Почти. Для тех, кто не особо-то и брезгует, наверное, можно. А вот если оно по-прежнему такое кислое там, где еще не увяло, то вообще оттолкнет. Скорее всего оттолкнет. И жевать его перестанут, без особого энтузиазма проглотят и все. Бросят. Как бросают окурки мимо мусорки. Дополняя засоренную природу еще одним, новым элементом. И не жалея чаще всего о содеянном. Вот так и внутри все постепенно гнило и становилось огрызком. Никому не нужном и брошенным на бульваре. Но это все лирика, понимания не нужно, как и надобности в нем и его внутреннем мире, сейчас жизненно важно лишь одно-единственное – не запутаться в мыслях окончательно и лечь спать на пустую голову. А остальное по мелочи: прийти домой, поцеловать маму, чтобы она заварила вкусный черный чай с вишней или мятой, а может, даже виноградный, и съесть ее фирменные сэндвичи с курицей. Затем завалиться делать уроки и достать наушники из ящика стола, а потом откинуться на кровать и читать, читать, читать. Да и уснуть спустя пару часов. Обычный вечер. Голод дал о себе знать еще через десять-пятнадцать минут неспешной прогулки, потому пришлось ускорить шаг и дойти до дома. Три часа, пять, восемь – около одиннадцати вечера глаза слипались, словно пальцы, измазанные джемом, так и не смытым, и засохшим прямо на коже, буквы уже было плохо видно даже при самом ярком освещении, пришлось сдаться, сделать закладку на восемьдесят третьей странице и разобрать кровать. Скинуть с себя одежду и поддаться небольшому греху – сну. Почему долгий сон не включен в список смертных грехов? Второй день, третий – он уже начал скучать и возвращаться в свой привычный расклад жизни и дел. К сожалению, радостей не было совсем, и теперь это становилось грустным как никогда. Неужели отвыкаешь так быстро? Ведь всего несколько дней в эйфории и парочка в утопии, апатии, и он уже не помнит тот запах вечных неудач во всем и каждом деле? Это не было сном, это было правдой, если говорить о том легком приливе счастья и шоке при написании теста по алгебре. И не было сном то, что сказал Питер тогда в спортзале. И не было сном то, что он слегка опасался мести судьбы (или кто там поставщик его вечных неудач?) за тот случай. Вообще ничто не было сном кроме того сна. Бэнетт. Отвратительно заразная девчонка. То, что ему снилось, было сущим кошмаром, а она была главной ведьмой, которая приказала распять его и сжечь, как Джордано Бруно. И тут не шутка, это было действительно так. К чему бы? Хотите сказать, что даже если веришь в судьбу, не стоит все сваливать на нее и верить так рьяно в предзнаменования в приметы, наверное? Поживите с его, узнаете, какое оно доброе. Лирикой он перестал себя мучить еще вчера вечером, когда тупо залег и стал учить биологию, решив просто забить и ждать, когда Олух Царя Небесного («Впервые слышу такое! Жуть!») подгадает самый неожиданный момент и наградит его оплеухой такой сильной, что он еще долго не сможет прийти в себя. Неприятности шли своим чередом, даже волей-неволей начинало казаться, будто они стали меньше. Или это самовнушение, что вот, это ерунда по сравнению с тем, что поджидает его через некоторое время от Господина Его Вечных Неудач. Это все такая ерунда: потерял деньги на завтрак, случайно облил биологичку соком в столовой, достался не самый свежий пудинг, оставили после уроков за то, чего он не делал. Е-рун-да. Пустяки сущие. Ожидалась жестокая расправа. Мимо проходили унылые и веселые школьники, да каких только не проходило, если честно. Но найти все настроения можно здесь за пять минут. И только Маласорт не меняет его, как остальные. Если кто-то не меняет носки – это не так страшно, как пребывать постоянно в одном и том же расположении духа. Нет ничего скучнее человека, который всегда прав! (с) Есть. Не меняющийся нисколечко. Такой, как он. Фаталист. Унылый мыслитель. Совсем чуть-чуть унылый. Чаще всего просто думающий о всякой ерунде в самые неподходящие моменты. — Саша! – опять это имя с этим дурацким английским акцентом. Он ненавидел английское произношение своего имени в краткой форме, а уж про полную лучше вообще молчать. — Ты меня слышишь, алло? — Ага, как же, - цыкнув, повернулся на источник звука. — Чего тебе? — Ты унылый какой-то… Пошли погуляем? – Дороти. Чертова надоедливая девушка. Ему. Сейчас. Надоевшая. До колик в животе. Одной фразой. — С чего бы, - снова цыкает. Вошло в привычку? Вряд ли. Просто реакция такая защитная, показывающая незаинтересованность в беседе и собеседнике. — Пошли, взбодришься, - тянет его за руку. — Не-не-не, я уж лучше… это самое… Короче, не пойду я никуда, - выдергивает руку и идет вглубь коридора к дальней лестнице.

***

Усмешка заставила взбодриться и выйти из состояния апатии на пару минут. А может, даже часов. — Одно из двух: либо ты стал еще угрюмее, чем обычно, чем манишь девчонок, либо им от тебя что-то надо, - хмыкает, отворачиваясь и взъерошивая пятерней густые темно-каштановые волосы. — Чувак, радуйся, хоть какое-то внимание. — Знаешь, я за шестнадцать лет так привык быть один, что даже полюбил это. Поэтому окей. — Отвыкай, - тут же встревает друг, которого даже другом назвать язык не поворачивается («…потому что привык»), и бьет того по пятиминутке, фыркнув с недовольством. — Легко сказать. Предлагаешь, постоянно, когда ко мне цепляются, охотно соглашаться на всякие сомнительные предложения? К тому же, если кому-то от меня что-то надо, они говорят это прямо безо всяких прелюдий, - зажмуривается, будто бы его только что ослепило, и болезненно сцепляет зубы, пытаясь отвлечься от мыслей физической болью. Не очень. Не помогает. Не получается. Окей. Пусть его предположения особо огня в непогоду не сделали, но хотя бы посмешили. Или даже не посмешили. Непонятно, есть от них толк, был ли. — Ладно. Тогда вариантов больше нет. Давай сыграем, легче станет, а? – шмыгает носом и искоса смотрит на парня, закусывает губу и ждет ответа. Или реакции хоть какой-то. — Давай.