МоноХром. Амальгама

      Служба в «Долге» после припятских, вспоминавшихся серой, почему-то вечно пахнущей трупами мутью, дней казалась Бродяге почти синекурой. Даже несмотря на то, что бывшие монолитовцы сходу попали в парии и потому держались исключительно друг друга. Но авторитет их в клане потихоньку креп.       Уже через пару дней, когда окончательно рассеялся морок в головах, они проявили себя в стычке с наемниками как хорошо сработанный отряд, в котором ни один человек не был лишним. Даже матерые офицеры дивились, откуда у новичков такая четкая слаженность в действиях. Два фланговых, авангард, основная тройка - и каждый прикрыт как минимум двумя стволами.       Секрет был прост: у всех, кто достаточно долго походил в состоянии этакого полу-зомби, взаимосвязь получалась почти без слов, на уровне пси-поля. Видимо, под влиянием Монолита что-то такое сделалось с их мозгами, и изменение это оказалось более стойким, чем прежние, навязанные убеждения.       Время от времени Бродяга общался со свободовцами: довольно дурацким способом делили станцию два враждующих клана. Нейтральной территорией было фойе с окошечками кассы и буфета. И именно на нейтральной территории, за «стоячим» вокзальным столиком, он заново открывал для себя мир Зоны.       Несмотря на предвзятость долговцев, несмотря на клановую пропаганду, на ежедневные проповеди политрука капитана Савицкого, воскрешающие в памяти дни и месяцы, проведенные под выедающей сознание пси-пятой Монолита, Бродяга никак не мог возненавидеть Зону, никак не проникался презрением и антипатией к веселым беспредельщикам из «Свободы», уважал окопавшегося в подвале станции Зверобоя, который пылал к мутантам то ли ненавистью, то ли слишком горячей любовью.       Но сильнее всего в речах Савицкого резали слух совершенно дурацкие домыслы про Дегтярева. Бродяга даже подозревал, что тот когда-то походя, в своей манере, очень сильно притиснул какую-то любимую мозоль капитана. Ну не верилось ни на йоту в то, что Дегтярев - суть враг всех сталкеров, злобный сотрудник СБУ, опричник и вообще личность подозрительная.       После лекций политрука вся группа Бродяги, не сговариваясь, занимала столики на нейтральной территории. И выпивки с закуской брали вдвое. Свои, долговские, редко присоединялись, да и то потом, по слухам, получали по полной за такие посиделки от командиров своих квадов. А вот вольных и свободовцев даже звать не приходилось: сами слетались, словно воробьи на семечки.       Полковник Шульга, наоборот, время от времени звал его в свой кабинет, строгий, в стиле «ампир-вампир»: настольная лампа-колокольчик, которой так удобно светить в глаза на допросах, полевой телефон ТА-57 с классической «нуарной» черной трубкой, так удобной для мордобития. Графин граненый, с тяжелой пробкой-стопкой. Внутри - явно не вода.       Шульга относился к бывшим монолитовцам с неподдельным интересом. После каждого выхода в патруль или на задание непременно требовал от Бродяги полного отчета: как двигались, как аномалии обходили, как друг друга страховали. Все на бумажке карандашом зарисовывал, пометки делал. Не скрываясь, сочинял главе «Долга» Воронину реляции насчет перехода от квадов к тактическим шестеркам, на манер их группы.       А ночами снился «Монолит».       Странно, днем Бродяга снов не видел почти, а если и случалось, не запоминались, мелькали чем-то радужно-конфетным и исчезали, стоило только проснуться - лишь оставляли приятное тонкое послевкусие, слабый след подсознательной «киношки».        Ночные сны были кошмарами.       Вот он ползет по холодному бетонному полу. Голый. Безоружный. Впереди яснеет неземной благодатный свет, но не понять, что это светит. Есть лишь желание - доползти, коснуться, преисполниться этой благодати.       А на полу - стеклянный бой. И зубастый оконный, и лезвийно-острый тонких колб и плафонов. И локти, колени, ладони, запястья, живот - все покрывается глубокими кровоточащими разрезами. И на ноги не встать - давит к полу сила, что сильнее всякой человечьей воли. Ползи - или сдохни. И он ползет. А за ним - след. Сперва кровь, потом в крови - кожа лоскутами.       А благодать все ближе. И к чему тогда боль и унижение, если сдашься, не дотянешь?       И он тянется к свету, протаскивая себя сквозь стеклянную терку...       Просыпается - и холодный пот утирает с длинных рубцов на предплечьях, на бедрах, бездумно гладит уродливые шрамы на животе...       А сон опять жадно и беспощадно хватает свое...       ...Бешенство. Опять гол и слаб. А эта сука-благодать зовет нещадно: будь достоин, преодолей все. Не ради себя, ради МЕНЯ!       Рядом - такой же. Только не струится по его ранам кровь, тело его прикрыто пятнистой хищной шкурой-комбинезоном, в руке его пистолет, а на поясе - нож. А благодать просит: убей, останови!       И Бродяга идет, чтобы остановить. Убить. Зачем еще он нужен? Только идти и убивать. Останавливать тех, кто против Имени Его. Из одежды - обтрепанные офицерские кальсоны из киевского военторга. Первоначально серые, теперь же - без просвета грязно-багровые. Из оружия – только он сам.       Пуля «макара» чиркает по шее, оставляя жгучую борозду, но это - мелочь, не стоящая внимания.       Следующая пуля прошивает мякоть бедра, и нога перестает нормально подчиняться. Но он успевает дотянуться до врага в прыжке и, выхватив нож, всадить ему в низ живота. Затем от самого лобка - по восходящей: правое подреберье, мокрый хруст вдоль грудины, разрубленная ключица. И - после страстного, почти любовного объятия за шею, после взгляда в растерянные глаза - стремительный и изящный, как укол скорпиона, удар в основание черепа....       Снова просыпается - рывком, электрошоковым ударом. Хватает раскрытым до боли ртом воздух - со всеми его спорами, беккерелями, свободным цианом - и засыпает дальше...       Видения не хотят отпускать. Они четко осознают свою цель: в этом Бродяга уверен...       Он снова гол и безоружен. Холодно. Голову тянет вниз: поклонись. Но он борется, сам не понимая ни причин, ни последствий. И лишь во сне, повторяющемся раз за разом, видит, что за спиной Проповедник уже взял его на прицел.       - Вперед! - это даже не приказ, это прямой импульс в мышцы. Бродяга не успевает сообразить, а уже идет.       Перед ним - бетонная плита с торчащей по торцам щетиной тонкой арматуры. На плите - девушка. Миниатюрная брюнетка с детским овалом лица, с яркими сочными губами. Как-то сторонне, внутрисонно, он отмечает: совсем девчонка. Привлекательная, даже желанная, если бы не...       Если бы не обрезки водопроводной трубы, вбитые в ее ладони и ступни. Если бы не затравленный, полный ужаса взгляд, если бы не многочисленные синяки и ссадины, оставленные до него братьями...       - Жертва! – провозглашает бесплотный, приводящий в священный, раболепный экстаз голос. Он ни от одного из живущих: Он - сам Монолит! И Бродяга склоняет голову, ощущая омерзительную радость подчинения.       Преодолевая упругой плотью сухое, похожее на песок, сопротивление, он входит в ее тело, подается вперед. Назад. И снова. И снова.       Девушка уже не кричит, только беззвучно плачет, а Бродяга ощущает нисходящую на него мягкими волнами благодать - и не может остановиться.       Когда ему удается кончить - а это случается на удивление быстро – глаза жертвы оказываются сухими. Она смотрит на него с отчаянной надеждой: за последние недели Бродяга - единственный, кто не пытался причинить ей лишнюю боль. А в голове стучит настойчивый приказ: убей!       Рука сама нащупывает услужливо подсунутый нож. Черный матированный клинок легко вспарывает мягкий живот. И в тот же миг что-то твердое, Имеющее Право, входит в него самого. Внизу, между ног зарождается сверхновая.       - Продолжай... – велит чей-то неоспоримый голос. - Палач и жертва едины в боли.        Бродяга не оглядывается – ему не давали такой команды. Он послушно ведет лезвие вверх, к слабеющим, разъезжающимся двумя уже бесполезными мешочками грудям, небрежно поправляет выпирающие сизые кишки, а нечто твердое и столь же беспощадное, как его нож, двигается внутри него. Все выше и выше. Кажется, до самого мозга...        Он не помнит, кричала ли девушка.       ...И опять - катапультирование в реальность. Словно само подсознание бежит от этих снов-воспоминаний...       ...Но - не отпускает, опять окунает головой вниз в самый омут.       - Во имя твое... – хрипло шепчет он, сжимая еще живое, теплое сердце. Оно пытается сократиться, прокачать через себя кровь, но хватает лишь воздух, влажно чмокая клапанами.       А Бродяга кусает, жмурится в кровожадном азарте, отрывая зубами первый кусок.       Он по-прежнему гол, из-под ягодиц струится на пол нечто: коктейль из крови, дерьма и чужой спермы. Он сидит, коленопреклоненный, и давясь, пожирает женское - девичье, пожалуй! - сердце, а под ним помимо его воли набегает зловонная лужа...        Бродяга старался не спать по ночам. Брал самые собачьи смены в карауле, лишь бы не вспоминать, лишь бы сбежать от собственного прошлого...