МоноХром. Амальгама

      С тех пор Дегтярев довольно часто общался с Бродягой. Поговорить было о чем: их странные, покореженные мозги - с чего бы ни начинался разговор, хоть бы и с погоды на Марсе, неизменно скатывался к тому, что с ними происходит. Сталкер относился к этому вполне спокойно, без страха и даже с неким любопытством. Бродяга же, хоть и признавал - да, вещь-то она полезная, эта дистанционная чуйка, но все ж помнил, чему обязан своим невольным апгрейдом. Лучше бы его радиоактивный паук укусил или там контролер в свите подержал, чем так…       И порой он ловил себя на мысли, что хочет убить Дегтярева: за то, что тот такой... добрый, чуткий, понимает его нужду. Даже на контейнерной базе, с заложником - Бродяга знал - он попросту позволил им немного побыть самими собой, поразвлечься. А ситуацию он «пас», как ни крути. Уложить десяток бандюков снаружи бокса ему бы стоило лишь потраченного магазина.       Такой близости, такой обязанности хоть кому-нибудь Бродяга боялся. И потому... убить. За то, что после Монолита этот парень - самый сильный кандидат на обрубание его личной свободы. А Бродяга мечтал научиться быть свободным.       - Я знаю, о чем ты думаешь, - сказал как-то походя Дегтярев. Схватил за руку, прижал к столу: - Хочешь дуэль - устроим. Но не здесь. Согласен?       Пятерня его не оставляла простора для маневра - она была тиски. Нежные, мягкие, человечные, но - тиски.       Бродяга кивнул.       Они сошлись без свидетелей, на запасных путях Янова. Никто никому ничего не хотел доказать - но отступать было поздно.       Молча достали оружие. Минуты две смотрели друг на друга. Выстрелили одновременно - Дегтярев уложил наглую псину за спиной Бродяги. Бродяга же накрошил в фарш с перьями вороний круг над его головой. Сталкера осыпало обрывками птиц.       - Ну, хватит? - улыбнувшись, спросил Дегтярев. - Разобрались?       От него хлестнуло волной. Близости? Доверия? Взаимного уважения?       Все вместе - но сильно, аж глаза защипало.       Он тогда помахал на прощание, развернулся и ушел. У него были свои дела.       Бродяга же зарылся в подвал. Зверобой гонял его от матраца: говорил, что, мол, территория Дегтярева. Но для него это был уже не запрет - провокация: он должен, обязан быть в той же жизни, что и этот странный удивительный человек. Для начала понюхать, чем пахнет его спальник и его подушка...       - Стрелять не стал. А пинков он не понял ни хрена. Так и лежит, скотина.       Бродяга, прилипнув к перистой колючей подушке тяжами непрошеной сонной слюны, поднял голову. Попытался открыть глаза.       - Привет, Дантес недобитый, - широко улыбнулся Дегтярев. Рядом с ним на полу парил котелок с крепким кофе. - Просыпаешься - или мою подушку доешь?       За его спиной тихо посмеивался Зверобой.       - Доем, - отозвался Бродяга. - У меня - крабы и радуга, - сообщил совершенно серьезным тоном, путая сон и реальность. И - закрыл глаза, вновь упав на подушку.       На излете сознания услышал: Дегтярев со Зверобоем гулко ржут, и хоровой смех дробно раскатывается в бетонной коробке подвала...       Окончательно он проснулся, когда кто-то толкнул его в бок. Мягко, но требовательно.       Бродяга машинально ухватился за кобуру. На кисть тут же легли сухие, сильные пальцы.       - Незачем. Все свои, - Дегтярев почему-то провел рукой по его коротким волосам - как делал в лохматом детстве отец. - Просыпайся, дел много.       И вдруг хохотнул.       - Но с тебя - новая подушка. Эту - доедай.       И снова поскреб пальцами короткий ежик его волос.       Бродяга против воли ткнулся макушкой в эту ладонь, будто уличный кот, иссохший по человечьей ласке.