МоноХром. Амальгама

      В кои-то веки они спали на простынях, без набивших оскомину комбинезонов, под теплыми, уютными одеялами. Дверь в каморку Дегтярев на ночь запер изнутри. Не то чтобы боялся чего-то, а в силу природной потребности в «своей» территории.       Выброс накрыл научный модуль около десяти вечера. Ударило, встряхнуло до самого основания, по стенам поплыл мерный гул. Все, как обычно, но Бродяга, повидавший немало Выбросов, вдруг почувствовал тревогу. Звериное предчувствие беды.       Он свернулся калачиком под одеялом, инстинктивно сжимаясь до минимальных габаритов. Хотелось спрятаться под кровать, но почему, он не понимал. Было в этом Выбросе что-то неправильное.       Глянул на Дегтярева. Тот спокойно подремывал, и ничто его, видимо, не тревожило.       А потом вдруг Бродягу «вскрыло»: начались видения, тело скрутило болезненной судорогой. Прямо из стены полезли полупрозрачные твари самого непотребного вида. И ладно бы мутанты, вроде кровососов, так нет же! Из самых дальних уголков подсознания повылазили запрятанные страхи, которые он считал давно преодоленными: огромные, в руку длиной, сороконожки, перебирая лапами, побежали по воздуху и уселись прямиком на одеяло. Бродяга готов был поклясться, что даже почувствовал их тяжесть, шевеление их членистых тел.       - Глюки, - прошептал он, пытаясь убедить сам себя. Получалось неважнецки: хоть и полупрозрачные, но вполне осязаемые твари подбирались все ближе к его лицу.       Из-под кровати потянулись тонкие, гнилые руки. Человеческие, женские, мертвые. Четыре штуки. На одном изуродованном разложением торсе без ног. Жуткий кадавр щерил пасть, полную мелких острых зубов, полз по полу, оставляя за собой лоскуты отслаивающейся кожи и слизь.       Мертвый монстр почти дотянулся до него, мазнул липкой гадостью по тыльной стороне ладони.       - Су-у-ука, - проскулил Бродяга и прикусил кулак: не хватало еще опозориться перед Дегтяревым.       В голове свистело, остро колола боль. И голос. Знакомый такой, до боли знакомый. Монолит. Жестокий местный божок. Слов не разобрать, но понятны интонации: повелительные, грозящие, требующие.       Сороконожки и кадавр исчезли, вместо них появился человек с птичьей головой. Он бессмысленно скреб когтями по полу, разевал тяжелый острый клюв, таращил круглый черный глаз. Шея его была неестественно длинной, погнутой, как у стервятника, отвратительно голой в складочку.       Человек-птица подходил все ближе и уже задрал клювастую башку для удара. Но - не ударил: раскрыл клюв, и из его распухшего зоба посыпались на одеяло жирные черви...       Монолит в голове взревел в мрачном торжестве, а Бродяга почувствовал такой прилив страха, что не удержался: закричал, забился на кровати, смахивая с себя липкую шевелящуюся дрянь.       И вдруг все кончилось, словно и не было. Умолк Монолит. Исчезли твари.       Он обнаружил, что полулежит, опираясь спиной на чью-то грудь, а сильная рука обхватывает торс.       Дегтярев...       - Все хорошо, - шептал он ласково, словно старший брат, успокаивающий малолетнего несмышленыша. - Просто кошмары...       - У тебя тоже? - тяжело дыша, спросил Бродяга.       - Нет. Но я знаю, как сильно тебе досталось.       - Откуда?       - Чуйка. Забыл? - Дегтярев положил ладонь на его взмокшую макушку, осторожно погладил. - Все. Не бойся. Все кончилось.       И такая волна искренней, сочувствующей нежности хлынула от него, плеснула по мозгам, по самому сердцу Бродяги, что он не удержался: повернулся, уткнулся в плечо сталкера и гнусаво, неумело заплакал.       А тот все гладил и гладил его по волосам.       Какая нелегкая дернула Бродягу сделать это? Непонятно. Он знал, что не будь Дегтярева рядом, корчиться ему до сих пор в судорогах, в окружении злых видений: Выброс еще катался по миру своими чудовищными штормовыми волнами, гудел, рвал метрику пространства и реальность времени. Но уже привычный, не страшный.       Благодарность? Или щемящая тоска по чему-то небывалому? Непонятно.       Но...       Он, словно сомнамбула, потянулся вверх. В голове колотилось: что же я делаю, идиот? А губы искали ласки. Странно, но Дегтярев не отвернулся, ответил: осторожно, не противясь, но и без лютого порыва. Нежно.       Пальцы его заскользили по шрамам на спине, отчего по коже побежали мурашки, а где-то внизу живота ощутимо потеплело, затомилось. Ох, неправильно это, но все ж не хочется отрываться. От него - чуткого, доброго, такого близкого сейчас. Бродяга едва слышно застонал: не от удовольствия, от самоедства.       Дегтярев тем временем мягко, невесомо касался губами его шеи, мокрых щек, колючих висков. От этого томление в паху становилось все жестче, нестерпимее. И вот уже Бродяга, не помня себя от внезапного стыдного счастья, сам целует чужую солоноватую кожу. Все ниже и ниже, по ложбинке между ключиц, вдоль грудины к солнечному сплетению. Языком - по «кубикам» на животе…       Все неправильно, все. Но как же к месту. И как не хочется останавливаться... А-ай, к черту сомнения, к черту все!       Он осторожно обхватил губами пламенеющую, вспружиненную плоть и тут же почувствовал, как где-то у локтя дернулось и мелко задрожало колено Дегтярева, а все его тело напряглось и слегка, самую малость подалось навстречу, поощряя.       Губы Бродяги заскользили вверх и вниз, и горячее, тугое то заполняло его рот до самого горла, отжимая язык вниз, то почти выскакивало, и он вдруг пугался, что вот-вот потеряет этот контакт, а смелости начать заново может не хватить. И тогда твердо сжимал губы, хватаясь за чувствительную шейку, а Дегтярев с каждым таким движением все сильнее напрягался, но, видимо, боялся шевелиться. Кажется, даже дышал украдкой.       Все быстрее и быстрее, и вот уже два тела, поймав общий ритм, двигаются, помогая друг другу. Бродяга сжимал пальцами бедра Дегтярева, а тот пытался судорожно ухватить его чересчур короткие для этого волосы. Не получалось. Все было как-то неловко, неуклюже, но - искренне, и от этой искренности что-то внутри сладко, щекотно сжималось.       Наконец, Дегтярев вздрогнул и замер, выгнувшись дугой. Из горла его непроизвольно потянулся не то хрип, не то всхлип. А в глотку Бродяге толчками ударили, будто частые винтовочные выстрелы, росплески горячей, горько-соленой, содистой жидкости. Длинный и мощный, потом - короче, еще короче, и, наконец, совсем слабый, на самотеке. Он думал, будет противно, стошнит. А оказалось, что все не так уж и страшно. Даже наоборот: почувствовав толчки, он и сам был готов забиться в оргазме и уже слышал приближение жаркой волны, от которой почему-то занемело от макушки и ниже, словно все ощущения тела концентрировались внизу живота.       И стоило только Дегтяреву, отдышавшись, подняться, сесть и коснуться - всего лишь коснуться! - его, взявшись пальцами за напряженную до предела плоть, как Бродяга, уже плохо осознавая происходящее, будто бы взорвался изнутри, высвобождая семя в воздух. И такими сильными были давно забытые им ощущения, что он едва не потерял сознание...