МоноХром. Амальгама

      На Янов вернулись в угрюмом молчании. Дегтярев шагал размашисто, споро, словно уже воочию видел перед собой неведомую цель. Бродяге же казалось, что к ногам его гири подвесили, и каждый шаг давался с трудом, и что-то внутри, какая-то темная масса мыслей, чувств, страхов, вины давила к земле, повисала на плечах невидимым грузом.       Дегтярев нырнул в свой подвал: не иначе, скарб готовить к дальнему походу.       Бродяга получил легкий втык от полковника Шульги за самовольную отлучку на целые сутки и порцию обвиняющих, искоса, взглядов от своей группы. Разве что неунывающий Морж похлопал его по плечу и наплескал в подкопченную кружку холодной, словно со льда, водки.       Через полчаса, еще налегке, но уже весь в заботах, мимо пролетел Дегтярев. Остановился. Вернулся.       Бродяга, уже хмельной, с затаенной надеждой поднял на него глаза. Ну, пусть бы сказал, что передумал насчет Припяти. Мало ли в Зоне загадок? Зачем туда-то лезть? Дойти - и то проблема, а уж выжить...       - Я понял тебя, - Дегтярев очень серьезно на него глянул, взял за плечо, стиснул. - Ты остаешься. Точка. Я права не имею тебя с собой тащить.       - Куда собрались? - напрягся Морж, готовый встать на защиту своего командира.       - На Таити, - резко ответил сталкер, и столько властности было в его негромком голосе, что Морж пристыженно стих. Но, тем не менее, старался бочком-бочком, а втиснуться между ними.       - Хороший у тебя друг, - улыбнулся вдруг Дегтярев. - Верный. Я тоже тебе друг. Поэтому ты никуда не идешь. Понял?       - Иду, - заупрямился Бродяга во внезапной хмельной лихости.       - Нет. Я решил. Ты - не споришь.       - Что это не спорю?! - возмутился Бродяга.       Дегтярев вздохнул:       - Сам напросился...       Морж предостерегающе уперся ладонью ему в нагрудник. Тот будто и не заметил.       - Ты. Мне. Должен, - сказал негромко, чеканя слова.       - Потому и пойду! – рявкнул в ответ Бродяга.       - Потому и сделаешь, как я сказал! Я - иду! Ты - нет!       Бродяга сник.       - Вот и решили, - Дегтярев хлопнул его по плечу и, не говоря больше ни слова, устремился по своим делам.       - Крутой мужик, - проводив его взглядом, сказал Морж.       - Чересчур уж, - невесело отозвался Бродяга.       Проснулся он посреди ночи, на долговской половине станции. Как до койки добрался - память не сохранила. Крутило похмелье. Глодала совесть. И был ли то просто алкогольный постэффект? Как говорится, если утром стыдно, но не ясно - за что и перед кем, значит, вечер прожит не зря…       ...или действительно произошло что-то очень и очень важное, о чем в спиртном угаре он попросту забыл?       На соседней койке, за межевым камнем зеленой фанерной тумбочки, беззаботно храпел Морж. Уж не за этот ли храп ему прозвище досталось?       Пили вместе. Драться - не дрались. Что же случилось-то? Бродяга не знал. Пока не знал.       Нет, все не так банально. Не обычная пьянка, что-то выше, важнее случилось. Что же? Важное... а что было важным в последние дни вообще? Служба?       Он дернулся от внезапного озарения: Дегтярев!       Вспомнился разговор. Вспомнился его решительный напор и навязанное в счет долга обязательство.       - М-мать твою, - Бродяга схватился за голову. Не потому, что виноватым себя почувствовал, наоборот - разозлился вдруг за то, что в очередной раз...       Нет, умом он понимал, что Дегтярев вовсе не зла ему желал - спасал. Но кто ему право давал вот так походя решать за других?       Не зарекайся пить с похмелья. Не геройствуй вопреки воле спасаемого.       Умом он понимал... Но душа, само сердце...       ...он всегда считал, что поэтический термин «сердце» как вместилище всего воистину человеческого - суть глупость и излишнее преувеличение. Сейчас на себе понял: именно сердце. Этот насос для крови что-то значит в человеке, что-то очень важное определяет, и объяснить это что-то словами невозможно - только почувствовать.       ...протестовали, ныли от ребяческой какой-то обиды, ощущали неправильность произошедшего - и просили немедленного действия.       Решение, хоть и глупое до клинического идиотизма, но, как Бродяге казалось, единственно верное, созрело быстро. Он вскочил, перебросил через плечо винтовку, другим плечом подхватил за одну лямку рюкзак, в котором неизменно хранилось все его нехитрое имущество. Потолкал Моржа, и едва тот открыл глаза, рванувшись спросонья, как по тревоге, приложил палец к губам: тихо, мол.       - Остаешься за старшего, - прошептал. - Что хочешь ври, но придержи мне местечко. Если через четыре дня не вернусь, списывай как погибшего. Усек?       - Этого... как его... Дегтярева догонять пойдешь? - сообразил тот.       - Почему догонять?       - Ты уж спать завалился, как он ушел. Просил приглядеть за тобой, - Морж усмехнулся.       - Приглядишь? - сурово спросил Бродяга.       - Чай не маленький. Что за тобой глядеть-то? Валяй.       Наутро, когда обнаружилось, что Старший ночью ушел, оставив братьев на попечение Моржа, они пристали к новому командиру с вопросами. Немыслимо было, чтобы Бродяга вот так их бросил, и среди бойцов расползались непонимание, обида, уныние.       - Нос выше, - успокоил их Морж. - По делу он свалил. Наш общий долг отдавать.       Они поняли - каждый по-своему, но общим было мнение: Старший ушел в Припять. Они чувствовали, что именно там источник всех бед: во время последнего Выброса каждый из них тонул в пугающе-реальных кошмарах без надежды выплыть. И слышал страшный, нечеловеческий голос Монолита.