МоноХром. Амальгама

      На отметке семь километров, точь-в-точь согласно карте в наладоннике Дегтярева, из мути газовой смеси показались ворота промежуточного шлюза. Такие же циклопические, грандиозные и жуткие, как и все предыдущие. Тьму тоннеля молча резал на ровные ломти одинокий проблесковый маячок.       - Питание есть, - заметил, поглядев на маячок, Дегтярев.       - Всегда здесь было, - угрюмо отозвался Бродяга. Этот шлюз - самая дальняя точка от Припяти, куда он в бытность бойцом «Монолита» забирался по путепроводу.       И если все в клане осталось по-прежнему, за этими зубастыми воротами их ждет первый сторожевой пост. Хорошо, если без пулемета...       - Откроешь, уходи за стенку, - предупредил он. - Может быть стрелковая точка. Сниму сам.       - Принято, - коротко ответил Дегтярев, подобравшись.       Ворота поползли вверх. С тупых, похожих на экскаваторные, зубьев на нижней кромке посыпалась крупными хлопьями ржавчина пополам с мокрым бетонным крошевом. Давно, очень давно не открывался этот шлюз.       Бродяга распластался по полу, укрывшись под громоздкой колесной парой от большегрузного вагона. Прошарил прицелом пространство за воротами.       Никого. Даже странно. Проще было бы, если прямо в ширящуюся щель под створкой ударила длинная очередь. Сразу ясно: вот он, враг. Сражайся - или умри. А так - ожидание смерти хуже самой смерти, как говаривал Зверобой.       - Иду, - оповестил Дегтярев и, пригнувшись, скользнул за ворота. Спустя минуту позвал: - Все чисто. Вперед.       Бродяга проскочил в шлюз, ушел из проема перекатом, поднялся на колено, готовый стрелять буквально на звук.       Ворота закрылись. Сталкер достал из кармана длинную пластиковую колбу, переломил.       - Фонарь? - попытался угадать Бродяга.       - Экспресс-анализ. Ждем минуту.       Голубоватая жидкость в колбе цвета не меняла, как Дегтярев ею ни махал. Спустя минуту он отбросил колбу в сторону и с видимым наслаждением снял шлем. Взмокший, с короткими сосульками темных волос, прилипших ко лбу, смотрелся он эффектно: мужик после мужской работы, хоть для модного журнала фотографируй.       - Привал, - скомандовал негромко. - Жрать будем. Не вешай нос.       - Я и не вешаю, - пожал плечами Бродяга и тоже с удовольствием причастился воздуха. Сырой, застоявшийся, тот, тем не менее, казался горно-свежим по сравнению с удушливой бурдой ребризера. – Только не расслабляйся. Не на Янове все-таки.       Дегтярев расчехлил свой детектор движения, примостил на высоком углу железнодорожной платформы.       - Теперь нормально, - подмигнул он. - Отдыхай. В этот раз я кашеварю. Потом - твоя очередь.       В густом мраке шлюза, разбавленном тусклым светом диодных фонарей, синим венчиком вспыхнуло пламя небольшой газовой горелки. Бродяга подивился: очень уж упакован сталкер, по высшему разряду. Как-то это все неспроста. Или Герман излишне щедрым оказался?       Дегтярев поставил на горелку металлическую колбу с водой.       - Чаю заварим, - пояснил.       Бродяга молчал, сосредоточенно уминая консервы. В голову упорно лезли дурные предчувствия. Если в шлюзе нет поста, значит, за шлюзом, у грузового терминала в Припяти - сущая армия. Не мог «Монолит» оставить путепровод без присмотра. И от этих самых предчувствий он словно бы прятался за самим процессом питания.       - Чего смурной такой? - спросил Дегтярев, ставя перед ним кружку с парящим крепким чаем.       - Присядь-ка, - попросил Бродяга, похлопав по рельсу рядом с собой.       Спорить тот не стал - сел. Стало слышно, как часто и мелко он дышит. Нервничает? Боится?       - Мне тоже страшно, - признался. - И без тебя я не справлюсь. Раньше думал - получится... Но мы пройдем. Веришь?       - Верю, - тихо, хрипло ответил Бродяга. - Только впереди...       - Да плевать, что впереди! - Дегтярев сдвинул брови, заговорил напористо: хоть и тихо, а казалось криком. - Мы уже до хрена прошли. Я не собираюсь здесь подыхать. И тебе не позволю.       И - словно ударом молнии - впился жадными, пересохшими, жгучими от имбирного соуса губами в губы Бродяги.       Тоннель разбился, закрутился вокруг осколками - бетонно-серыми, черно-стальными в цвет научного скафандра, сине-светлыми от газовой горелки - словно оба они оказались в детской игрушке-калейдоскопе. И центром этого безумного вращения был Дегтярев, его теплые, карие с зелеными звездочками глаза прямо напротив.       - Скафандры лишние, - тяжело дыша, сказал он.       - Лишние, - согласился Бродяга - или кто-то внутри него, неспособный сопротивляться этой просьбе-приказу.       Как скафандры оказались под платформой, сплетенные, сцепившиеся гофрированными тяжами трубок и ребрами бронепластин, в одно единое пуленепробиваемое нечто с двойным запасом химически связанного кислорода - он вспомнить не мог. Случилось - и все.       И они с Дегтяревым были теперь, как эти скафандры: переплетенные суставы, общая, в капельках пота, кожа и общий кислород. Двойной на двоих. И оба, казалось, берегли его: ловили ртом дыхание друг друга. А Бродяге было мало - он запоздало боялся задохнуться, хотя воздуха вокруг было предостаточно. Более чем достаточно: и в его воздухе был он - друг-командир-хозяин-брат, друг-хозяин-брат, друг...       В этом ощущении Бродяга готов был утонуть без остатка, и Дегтярев это, кажется, понял.       - Сергей, - шепнул, притянув его за ослабевшую руку ближе. - Серый. Мое имя.       Ладонь Бродяги скользнула ему на спину, и пальцы, на краткий миг вообразив себя звериными когтями, впились в напряженную мышцу, тоже затребовали своего - того, что считали своим. Он нетерпеливо - сам с трудом понимая, что делает - рванул Дегтярева на себя, позорно, словно мокрая потаскуха, раздвинув ноги и подавшись навстречу жадному, голодному напору.       Сознание ухватило тонкую, режуще-острую боль где-то внизу - и немедленное, стыдное желание избавиться, сбежать от нее. Он помнил это ощущение: оно было там, в другой, рабской, кукольной жизни. Но тогда его не спрашивали. Теперь же Бродяга знал: только он решает, только ему подвластно - разрешить или нет. И эта тайная, скрытая от глаз власть распаляла его, давала воистину почувствовать себя человеком.       Дегтярев очень осторожно подался вперед. Смотрел ему прямо в глаза - внимательно, настороженно, с непреходящим вопросом. Бродяге стало немного не по себе, и он отвел взгляд в сторону. Смущение? Нет. Его уже ничего не смущало. Стыда больше не было, - он растворился в ощущении правильности, необходимости происходящего, - и Бродяга был этому рад. Словно освободился. Но все-таки этого взгляда, полного внимания, заботы и чего-то еще, светлого и, несмотря на всю кажущуюся грязь и пошлость момента, действительно чистого, выдержать не мог. Вроде как недостоин был...       Он быстро приноровился к боли, воспринял ее как данность, тем более что была она не в новинку. И, смирившись с ней, ощутил и нечто приятное. Бездумно, поддаваясь секундному порыву, устремился всем телом навстречу упругой силе: чересчур медлит, неужели не может понять, что нужно быстрее? Чтобы боль и удовольствие не расслаивались, а густо замешивались в термоядерный коктейль - быстрее, ну же!       И Дегтярев подчинился этой безмолвной просьбе-приказу-требованию. Бродяга даже испугался такого натиска: показалось вдруг - его хотят разбить, растереть по ноздреватому пыльному бетону пола. Но подняв взгляд, успокоился: это всего лишь игра, Дегтярев просто делает то, о чем он так просит - всем телом, срывающимся на вскрик голосом.       Горячая, обветренная рука неожиданно обхватила его жесткий до болезненности член, скользнула осторожно, но твердо: вверх-вниз, все быстрее и быстрее, в темпе их общих движений. Бродяга задрожал, словно в лихорадке: оглушительные шквальные волны удовольствия, животного электричества прокатывались по всему телу. Он захрипел, забился, будто рыба, выброшенная на берег. Наслаждение острой иглой пронзило с головы до пят. И там, внутри, уловил слабую пульсацию: они оба кончали одновременно, совсем как в пошлом женском романе...       Теперь он был уверен: они дойдут. Оба. Живые.       Уверенность эта никак не вязалась с черствой логикой, гнездилась где-то в сердце. А в голове все крутились слова Платона, над которыми он скабрезно потешался в студенческие годы: «Армия, состоящая из любовников, непобедима...». Прав был мудрый грек, действительно прав. Сейчас Бродяге казалось, что, если рядом будет Дегтярев, они вдвоем даже не десяток, а сотню бойцов «Монолита» смогут перемолоть в кровавый фарш.       И, черт возьми, ему не было стыдно!       Ни за единую секунду...