МоноХром. Амальгама

      Ворота грузового терминала открывались куда тише, нежели все предыдущие на их пути. Оно и немудрено: ими часто пользовались, почти ежедневно. И тревожная сирена здесь была отключена, да и надоевшие уже жутковатые проблесковые маячки не ожили.       Здесь Бродяга решил взять инициативу в свои руки. Каким бы умелым и бывалым ни считал себя Дегтярев, а в Припяти Бродяга - свой, знает все ходы и выходы.       - На рожон не лезь, - предупредил он. - Я - впереди. И не спорь.       Дегтярев лишь бровью шевельнул, удивившись внезапному напору своего... подчиненного? любовника? друга? или же - вещи?       Бродяга щелкнул забралом шлема - триплекс надежно защищал от осколков и рикошета - и нырнул под тихо ползущий вверх щит ворот.       Сразу - перекат влево, беглый осмотр в передней полусфере, поверх прицела. Рывок вперед, под прикрытие невысокого штабеля металлических ящиков. Он посигналил Дегтяреву: стой на месте.       Хорошо, что тот не спорил: лишь присел в готовности. «Страйкер» сменил на «Винторез» и тоже шарил взглядом поверх прицела по необъятному темному пространству терминала.       Бродяга выдернул из бедренной кобуры «оружие последнего шанса» - немецкий «хеклер-кох» 69, пистолетообразный гранатомет. Сейчас в его каморе торчала светошумовая, но на поясе, в патронташе, ждали своей минуты осколочные, дымовые и осветительные гранаты.       Так, в левой - винтовка, в правой - гранатомет, он ушел в следующий отчаянный рывок. Чувствовал, хотя и не знал наверняка: видят, следят, выцеливают, и лишь вопрос времени, когда проявят себя первым выстрелом.       Метрах в ста справа, на грузовом перроне, заставленном ржавыми, но до сих пор опечатанными контейнерами, тихо лязгнула железяка. Если бы не чувствовалась в этом лязге потаенность, желание заглушить непрошеный шум, если бы кусок металла прогромыхал по бетонному перрону, перекатываясь свободно, Бродяга был бы спокоен: мутант, тупое животное. Здесь же - лязг и тут же заполошная тишина: словно железяке рот заткнули.       Выстрел из гранатомета: вспышка, грохот, вышибающий перепонки. Щелчок фиксатора, раскрытое жерло каморы меж колен, осколочную гранату - с пояса, закрыть, еще выстрел. И - взрыв, частая дробь осколков по стенкам контейнеров, чей-то сдавленный вскрик.       Бродяга не сомневался: стреляет во врага, даже если враг раньше был «своим». С самых шлюзовых ворот для него в путепроводе нет и не может быть своих. Потому и руки его, закинув винтовку на плечо, уже помимо воли умело закладывали в зев патронника очередную гранату, жали на спуск - и все это в бесшабашном, лихом угаре боя. Бродяга сейчас не думал о правомерности отнятия чужой жизни - он просто воевал и делал это на «отлично».       За спиной, дважды чмакнув «Винторезом», рванул в укрытие Дегтярев. Брякнув по каменьям бронепластинами, закатился за высокий, на бетонной шпале, рельс и выставил перед собой ствол.       В прочную сталь рельса ударили несколько пуль, и ничтожную долю секунды спустя до Бродяги докатились резкие звуки выстрелов. «Примерно сто метров», - привычно оценил он расстояние. В темных помещениях, в подземельях и длинных коридорах, которыми так изобилует город, оценка боевой обстановки «на звук» вырабатывалась очень быстро, естественно, как жизненная необходимость.       На перроне мелькнула тень, едва различимая в темноте, но и этого «едва» ему хватило. Бродяга уже уцепился взглядом за эту тень и не отпускал. Забросил гранатомет в кобуру на бедре, взялся за винтовку. Прицелился в едва заметно шевелящееся черное пятно.       Тускло, очень тускло сверкнул подсветкой коллиматорный прицел. Раздался приглушенный выстрел, похожий на щелчок кнута. Но Бродяга успел раньше. И враг распластался на замусоренном бетоне, раскинув руки, словно пытался перед гибелью взлететь.       Темнота разразилась дробными раскатами пальбы, яркими, слепящими вспышками дульного пламени. Пули цвиркали по металлу, кусали бетон, вышибая колючую крошку, с пронзительным визгом рикошетили, но Бродяга и Дегтярев были надежно укрыты. Главное теперь не подпускать бойцов «Монолита» на расстояние броска гранаты: закидают.       Не сговариваясь, разделили сектора обстрела. Дегтярев экономил патроны, но не прощал монолитовцам неосторожности. Стоило одному показаться из-за укрытия - тут же стрелял. И даже если не попадал, укладывал пулю очень близко от цели. Уже очень скоро в его секторе движение практически прекратилось: противник осторожничал и правильно делал.       Бродяга же бил, не скромничая: два, три выстрела в очередную мишень, даже если она уже скрылась; иногда просто наугад. Отвлекал на себя внимание. Он уже примерно оценил: на перроне монолитовцев не меньше десятка, и при этом они - в обороне. По всем тактическим нормативам их с Дегтяревым положение - полный и безнадежный швах. Но - Бродягу держала нелогичная, бешеная, лихая вера. Именно на этой вере, как на личном топливе, он прыжками и ловкими зигзагами-перебежками менял позицию, стоило только найти очередной пуленепробиваемый закуток, стрелял в движении и даже попадал: еще двое его бывших соклановцев рухнули безжизненными телами.       - Держимся, - весело крикнул Дегтярев по рации.       - Держимся, - согласился Бродяга.       Хотя, конечно, знал, что все это до поры до времени, пока не подошло подкрепление. А там, хоть ужом вертись, все будет без толку. Размочалят гранатометами, да и дело с концом.       А монолитовцы били все точнее. Пристрелялись, суки.       Звонкая очередь пробежала по скрученным швеллерам, за которыми укрылся Бродяга. Пуля ожгла бедро, прорвав кевлар скафандра. Зацепило самым краешком, лишь оцарапало, но от неожиданности он вскрикнул и отдернул ногу, скрючившись за спасительным металлоломом.       - Живой? - в голосе Дегтярева прорезалась неподдельная тревога.       - Да. Чиркнуло малость, - отозвался он нарочито бодро.       - Сиди пока, не высовывайся. На себя их возьму.       - Хрен тебе, - Бродяга подкрепил свою решимость двумя выстрелами и, кажется, подранил одного: монолитовец неловко споткнулся, растянулся на груде мусора и уже вяло, скованный болью, отполз за здоровенный обломок бетонной балки.       На металлической антресоли, возвышающейся над перроном метров на шесть, не меньше, застучал, призвякивая лентой, пулемет. Тяжелые пули грызли металл, вышибая горячую крошку, и кое-где пробивали швеллеры насквозь. Одна пуля, хоть и ослабленная препятствием, врезалась в грудную бронепластину Бродяги - словно здоровенная лошадь копытом ударила. Его швырнуло на пол, дыхание перехватило, в груди засел тугой узел колючей боли.       Ребра поломало?       Он постарался глубоко вдохнуть и выдохнуть. Больно, но все же терпимо. Кажется, обошлось без переломов, но синячище наверняка будет внушительный.       Метрах в пятнадцати зачастил «Винторез». Дегтярев уже не старался экономить, да и прицеливался абы как. Лишь бы заткнуть зубастую пасть пулемета, дать Бродяге время оклематься, сменить позицию.        Монолитовцы же под прикрытием пулеметного огня подходили ближе, сокращали дистанцию. Еще десяток-другой метров, и у них появится серьезное преимущество: автоматы в ближнем бою гораздо эффективнее винтовок. И тут уже даже бронепластины не выдержат.       Бродяга с трудом поднялся. Подобрал винтовку. В просвете между вагонами выцелил излишне резвого бойца, выстрелил. Отдача ткнула куцым прикладом в плечо. Он стиснул зубы: боль в груди плеснула иглами, отозвавшись и в животе, и где-то в шее, ниже затылка.       По ржавой баррикаде, за которой он укрылся, ударили сразу из трех стволов. Пулемет, до того прижимавший к полу Дегтярева, тоже перенес огонь. Металлический завал заискрил, зазвенел, разбавляя грохот выстрелов камертонным звуком. Бродяга сжался в комок, подчиняясь инстинкту, но оружия не опустил.       Еще выстрел, выше дульного пламени автомата, почти наугад. Снова попал. Хорошо попал, верно. Автомат захлебнулся, упал, лязгнув, на бетонный пол. Глухо ударилось о рельс уже безжизненное тело.       Почти одновременно с этим замолчал и пулемет. Бродяга решил поначалу, что пулеметчик меняет коробку, но глянул на антресоль: ствол задран к потолку, на прикладе труп висит. Дегтярев его все-таки достал.       Монолитовцы укрылись за вагонными колесами, не рискуя наступать без прикрытия. И это было как нельзя кстати: удалось перезарядить винтовку, сменить позицию, перевести дух.       Но тут случилось нечто злое, неестественное. Бродяга только уловил в перекрестье прицела неосторожно выглянувшую в просвет под вагоном поясницу, приготовился стрелять, как голову внезапно прошила острая, электрическая боль. В глазах потемнело, из горла вырвался сдавленный хрип, словно его душили. Челюсти свело судорогой и он почувствовал, как крошатся зубы.       - Эй, ты жив там? - донеслось из далеких далей.       Дегтярев... Или только мерещится?       - Да что с тобой?!       Точно, Дегтярев. Но почему так тихо и так далеко?       Бродяге казалось, что он очутился на дне глубокого темного колодца, и весь мир звучит, двигается, живет там, наверху, показываясь лишь маленьким, едва различимым кругляшом колодезного зева. Едва слышным эхом в ушах звучали выстрелы - отголоски, чахлые отзвуки, похожие на слабый писк. А вот непонятный гул, низкий, рокочущий, забивал слух плотной ватой, плескался внутри черепа штормовыми волнами.       Лишь краем сознания Бродяга уловил, что его схватили, тащат, а он спотыкается, бьется непослушными ногами о сталь и бетон. Пытается поднять винтовку, но та невероятно тяжелая, да и куда, в кого стрелять - непонятно. Колодезный зев тускло мигает красным, и ничего различить не получается, кроме этого назойливого кровавого света...