МоноХром. Амальгама

      Он пришел в себя в темноте небольшого служебного тоннеля. Было сыро, но откуда-то тянуло свежим воздухом. По мокрым, зеленым от водорослей стенам плясал, взблескивая, луч фонарика. Шлем скафандра лежал рядом, как и винтовка. А вот гранатомета не было.       - Очухался, наконец, - сказал с той стороны фонарика Дегтярев. - Я уж и не надеялся.       - Прошли? – хрипло спросил Бродяга. Губы не слушались, висели двумя кусками сырого теста, как после обезболивания у дантиста.       - Прошли, - он не видел, но знал - Дегтярев улыбается. - Мы с тобой невероятно везучие. Так, внаглую, вдвоем на целый взвод - это, конечно, идиотизм. Но дуракам везет, если верить народной мудрости.       - Где это мы?       - Сервисный коридор. Отсюда - вертикальная шахта на поверхность. Глянь сам, - Дегтярев протянул свой наладонник, на экране которого зеленым по черному светилась подробная схема путепровода и коммуникаций.       Бродяга покачал головой.       - Не надо. Так верю.       Дегтярев поднес к его рту горлышко фляги.       - Глотни-ка. Только аккуратно. Крепкая, зараза.       Бродяга послушно приложился к фляге. Жидкость обожгла горло, заиграла на языке совершенно дикой комбинацией вкусов, из которых он смог распознать лишь полынь, мед и мелиссу. Остальные ингредиенты на вкус не определялись. Он поневоле закашлялся, но все-таки заставил себя проглотить густую приторную микстуру. И - удивительное дело! – почти сразу стало легче, словно каждый мускул в его теле пропитали анаболиками.       - Недурно, - выдохнул, прислушиваясь к своим ощущениям.       - Герману спасибо. Хрен знает, где он это берет, но работает, - Дегтярев тоже отхлебнул из фляжки, поморщился. - Теперь давай по порядку. Что с тобой случилось?       Бродяга, как умел, рассказал. И об ощущении колодца, и о тяжелом гуле.       - Похоже на пси-атаку, - задумчиво сказал Дегтярев. - Только вот меня почему-то не зацепило. Странно. Обычно я такие вещи хорошо чувствую.       - Контролер, что ли?       - Вряд ли. Хотя... Знаешь, я же не зря сказал, что нам повезло: монолитовцев тоже пришпилило. Вялые стали, еле ползали. Ну, я их и перестрелял, как курей. Не контролер, конечно, но все-таки что-то вас всех за мозги ухватило. А меня нет, и это странно. Очень странно. И не скажу, что мне нравится.       - Говоришь, монолитовцев скрутило? Я же тоже... хоть и бывший.       - Так ты из солидарности, что ли? - съехидничал Дегтярев.       - Дурак ты, и шутки у тебя... - Бродяга самую малость обиделся, причем не на ехидство его, а на недогадливость. - По мозгам досталось только монолитовцам, я уверен. А это, согласись, о чем-то да говорит.       - Кто-то реанимировал проект «О-Сознание»? - в голосе Дегтярева слышался скепсис. - Быть того не может. Аппаратура уничтожена, восстановлению не подлежит. Это-то я точно знаю.       - Откуда? - подозрительно сощурился Бродяга.       - От верблюда, - огрызнулся тот. - Есть достоверные источники... Ладно, извини. Нервы, знаешь ли, ни к черту со всей этой катавасией.       Бродяга не поверил в нервы. Что-то другое скрывалось за этой резкостью. Но что? И что за достоверные источники? Нет, с Дегтяревым все сложнее, чем он полагал. Есть у него скелет в шкафу, а то и не один. Но он чувствовал - допытываться бесполезно. Захочет - сам расскажет. А нет, так и не нужно.       - Проехали, - Бродяга слабо улыбнулся.       - Ну, а насчет того, что досталось только монолитовцам, тут ты, пожалуй, прав. Любопытный факт. Надо Герману мысль подкинуть, пусть обмозгует, - Дегтярев поднялся на ноги, прошлепал по сырому полу тоннеля, оглядывая стены, потолок. - Неуютно здесь. Хотя и безопасно. Дальше топать нужно. Хочется все-таки в городе ночевать. От этих нор уже тошнит.       - Да нормально, - пожал плечами Бродяга. - Норы как норы. Уютные вполне.       - Вот, блин, хоббит, - рассмеялся Дегтярев. - Поднимайся, болезный. Пора на свежий воздух.       Он не стал спорить. Подобрал шлем, винтовку и поплелся следом, словно приговоренный.       Он не мог объяснить, почему, но безотчетно, панически боялся этого города, вросшего бетонными корнями в землю над головой.       Лестница - ржавые до трухлявости скобы в сочащемся влагой колодце, сотни три, не меньше - привела Бродягу в ужас. Именно это ощущение глубокого колодца с манящим просветом где-то недостижимо высоко пришло к нему в разгар боя. И он знал: это не случайность, а проявление разумной и очень злой воли. Но сам Монолит уже молчал, и давно! А иной силы, подобной ему, Бродяга не знал.       Дегтярев ловко перебирал ступени, хватаясь у самой стены, да и наступая туда же. Инстинктивное понимание сопромата: чем короче консоль, тем меньше шансов, что ослабевший металл сдастся и подчинится беспощадной гравитации - вместе с неосторожным, самоуверенным человеком. И даже скафандр, с его броневыми вставками, не спасет после падения с высоты двадцати метров. Двадцати двух... Двадцати пяти... Тридцати...       Бродяга не смотрел вниз. Не потому, что боялся высоты, нет. Помнится, он спокойно лазал по балконам припятских высоток и не хватался за сердце, когда под пальцами крошился разъеденный дождем и морозами бетон, а рука срывалась в свистящую пропасть. Он не смотрел вниз, потому что на пару метров выше был Дегтярев, и если он сорвется, оступится, если соскользнет по мокрой ступени его нога, Бродяга должен видеть это, чтобы успеть подхватить, подстраховать, дать ему лишнюю точку опоры.       Отметка «пятьдесят метров» все еще виднелась на стене колодца сквозь мокрую блестящую зелень. Пятьдесят метров - и впереди, пожалуй, столько же. Может, чуть меньше.       - Половину прошли, - тяжело дыша, сказал Дегтярев. - По схеме девяносто четыре метра...       Бродяга не ответил. Не до того было.       Поползли дальше. Медленно, осторожно. Чем ближе к поверхности, тем более ржавыми и ветхими становились ступени. Несколько раз скоба под ногой Дегтярева со скрипом обламывалась, но он ловко, по-обезьяньи перебирался чуть выше, а железяка, оторвавшись от острых стальных пеньков, норовила садануть Бродягу по голове, по наплечнику или по спине и с противным лязгом улетала в темную бездну под ними.       - Держишься? - спросил Дегтярев.       - Конечно, - храбрясь, ответил Бродяга.       На самом деле после всей напряженности последних часов, после удара пули в бронепластину, после вышибающей дух пси-атаки самочувствие его было препоганым: руки и ноги налились горячим свинцом, грудь ломило при каждом вдохе, и он дышал часто, мелкими глотками, совсем как собака загнанная.       Дегтярев скептически глянул на него через плечо. Говорить ничего не стал, только головой покачал.       Прошли еще пятнадцать метров - или около того.       - Странный ты все-таки, - неожиданно выдал он. - Я очень благодарен, что ты пошел со мной. Но объясни - зачем? Жить надоело?       - Нет, - отозвался Бродяга, переводя дыхание. - Надоело бы – нашел способ попроще. Та же пуля в висок быстрее и надежнее. А зачем... - тут он надолго замолчал. - Не знаю. Не могу объяснить. Я должен был, понимаешь? Это где-то внутри, не в голове. Ощущение дурное, нелогичное, что так - правильно. Глупо, но правильно. И вроде как выбора нет.       - Я понял, - тихо сказал Дегтярев. - Кажется, понял.       И, не говоря больше ни слова, полез наверх. Злясь на что-то – Бродяга чуял его раздражение. И знал: злится он исключительно на себя.