МоноХром. Амальгама

      Здание старой совковой химчистки, с Доской Почета в выложенном плиткой-типа-мрамор-на-самом-деле-бетон-с-гранитом вестибюле, армия превратила в надежный укрепленный пункт. Окна заложили досками, кирпичом, каким-то ломом. Старые двери, с выбитыми стеклами, срезали с петель, а на их место приварили в три слоя ворота с окрестных гаражей. Получилось прочно - не всякая пуля возьмет.       Бродягу приволокли сюда под руки, хотя он не хотел. Не упирался. Просто не было сил куда-то идти. Хотелось лечь и сдохнуть. Сдаться. И пусть мутанты сожрут. Или Выбросом доконает.       Военные и впрямь хотели бросить, но Дегтярев настоял: забрать с собой, оказать медпомощь, обеспечить безопасность.       Быть ему за это благодарным Бродяга почему-то не мог. Понимал, опять же, разумом, что в силу каких-то обстоятельств тот не имел права ему открыться, и нет здесь никакого предательства. Но он уже научился больше доверять сердцу, а не голове. И научил этому, кстати, Дегтярев. Сердце же надрывалось на все лады: предали, обманули, использовали!       Бродяге никого не хотелось видеть. Когда его уложили на скрипучую койку, он закрыл глаза и не открывал их, мечтая забыться, заснуть, не-быть-здесь. Когда снимали скафандр, стягивали свитер, он чувствовал, как пронзает ледяной болью грудь. Но в разы больнее было где-то внутри. Ему было стыдно. Казалось, всякий взгляд - от Дегтярева до распоследнего тушкана - обвиняет, а то и насмехается: лох, лох, лох... Слабак, поддался на человечье тепло! Мало тебя Монолит учил, кретина?! Нет у человеков истинного тепла, нет его во всем мире. Только ложь, сиюминутная выгода...       Нет! Дегтярев же был с ним искренним! Он запретил Бродяге идти в Припять. И Бродяга...       ...сам решил?       Отличный он все-таки СБУшник, перспективный. Мастерски сыграл на эмоциях, спровоцировал наивного дурачка. Он знал, что делает, этот... товарищ майор. Знал, что Бродяга все бросит и ринется следом. Все - игра. Любой поступок, событие - с далеко идущими планами. Два, три слоя правды...       Как было просто в «Монолите»! Грязно, предельно жестоко, бесчеловечно - но честно! Честно, мать вашу!       - Мать вашу! – заорал он, когда некий лейтенант, кажется, Роговец, вскрыл гематому на его груди и начал дренировать уже свернувшуюся в слизистые сгустки кровь.       Больше не кричал. Не позволил себе. Хватит.       - Где Дегтярев? - спросил, на минуту вынырнув из яркого беспамятства боли.       - Занят, - кратко ответил «кажется, Роговец».       - Позови, - он сам попробовал встать, но руки и ноги совершенно не слушались, казались деревянными.       - Лежи. Промедол, - сказал лейтенант, орудуя кривой хирургической иглой.       Бродяга не стал сопротивляться, тем более что под Промедолом это было бесполезно. Просто откинулся на колючую, в мелких перьях подушку и закрыл глаза...       Пришел в себя уже ночью. За окном, забранным решеткой советского образца - сваренной из прутьев арматуры, с сектором в четверть круга в уголке - было темно. Ни огонечка, ни искорки. Мертвый город. Лишь темнее неба дыбились угловатые тени домов.       Рядом, на тумбочке, скромно тлела «летучая мышь», тяжело попахивая керосином. По соседству с лампой - открытая банка тушенки, кружка со сладким чаем, уже остывшим, пара галет. На соседней койке ворохом - скафандр, винтовка, рюкзак, свитер.       На груди - заплата из пластыря и бинта. Шевелиться уже куда легче, но тянут свежие швы. Не разошлись бы, стоит быть осторожным.       Бродяга сел на койке. В комнате, кроме него, никого не было, и это немного успокаивало. Видеть кого бы то ни было было страшно: настолько он сейчас боялся людей, настолько их ненавидел, настолько чувствовал себя виноватым перед всеми и каждым.       С тяжким вздохом он рухнул на подушку, спрятал лицо. Ему-то себя винить не за что, так почему так грызет совесть? Это они... он... Дегтярев... должен корчиться от ощущения собственной неправоты. Но - не хватает чего-то, неких сил, чтобы по-настоящему считать его хоть в чем-то виноватым. Хочется найти, вот прямо сейчас, и сказать, что Бродяга простит все вранье, все эти тайны мадридского двора, он будет очень стараться. Только бы...       Что ж он за человек-кисель-то такой?       Бродяга поднялся, облачился в скафандр, подхватил рюкзак и винтовку. Глотнул из кружки крепкий, сладкий до приторности чай. Еды не тронул - не хотелось. Подошел к самой двери, послушал через стальной лист с оргалитовым окошком.       Даже часового не поставили. Наивность, безалаберность - или тонкий намек: уходи, ты - лишний?       Он толкнул дверь в надежде, что она будет хотя бы на засов заперта. Но нет - его милостиво отпускали, «с барского плеча». И это было особенно жестоко. Тихо, мирно, без лишних слов, самой ситуацией поставили на место.       Что ж, он ушел. Молча, ни с кем не прощаясь. Никто его не остановил, не окликнул. Одиночество, ощущение потерянности глодало кости голодным псом. И некуда было спастись - ни в подушку, ни в алкоголь, ни в наркоту, ни в медитацию молитвенную - только бежать, бежать, бежать...