МоноХром. Амальгама

      Убежал он недалеко. Пробрался в старую общагу, прямо напротив химчистки, нашел себе комнату: там был шкаф, в котором можно было хранить барахло, было кем-то оборудованное кострище в глухом санузле: дым исправно жрала вентиляция, и можно было не думать о маскировке огня.       Он снова остался один. Впервые с тех пор, как пересек Периметр. Уже отвык от этого ощущения. Может быть, поэтому его так скручивало от дурной тоски. Ощущение было знакомым, хотя и позабылось за столько лет: в мутном, разбитом подсознании не к месту воскресла глупая маленькая трагедия его первой, школьной еще любви.       Забавно, сейчас он помнил даже ее имя - Таня, Татьяна – а вот свое вернуть так и не получилось. Будто Бродягой его действительно родители окрестили.       Тогда казалось - это навсегда: он не обещал ей верности, он обещал верность ей самому себе и боялся даже в мыслях подумать о ком-то другом, это казалось верхом предательства.       Вспомнилось, как сидел на темной кухне, писал наощупь все, что хотел бы ей сказать, но боялся довериться даже собственным глазам... А за окном падал снег.       А потом было разочарование, озлобленность. Он не простил Тане выпускного вечера, проведенного в обществе видного спортсмена Мишки. Не простил ни единого медленного танца, когда вместо высокого, статного, но немного нескладного, косноязычного Бродяги - тогда, конечно, никто его так не называл – она выбирала Мишку и всех, кто только мог составить ей компанию на пять, десять минут. Только не его, будто он прокаженный...       ...Тоска была почти такая же: Дегтярев... предатель... псевдодруг...       Но он же простит, как простил в итоге Таню. Просто не сможет по-другому. Когда-то ему нужна была смешливая девчонка-одноклассница, а теперь... Как бы глупо и неправильно это не было - теперь ничуть не меньше нужен чертов майор.       Днем он глядел на двери химчистки через прицел. Медитировал на щель между самопальными створками. Ночью - пытался спать, хотя получалось хреново.       Когда не спалось, зажигал свечу - их он обнаружил десятка два в распухшем от влаги кухонном шкафу - и бродил по брошенной общаге, заглядывая в комнаты. Прикасался к оставленной людьми впопыхах жизни – и жадно хватался за нее, ибо своей осталось не так уж густо. Нашел подшивку журнала «Огонек» и под пламенем свечи вчитывался в статьи про «ура-да-здравствует», в робкие выпады диссидентов, соблазнившихся перспективой гласности.       Он исходил здание сверху донизу. И даже обнаружил отменное убежище на случай Выброса: комендант общежития - настоящий параноик - обшил свою комнату на первом этаже листовым свинцом. Так и написал в неотправленном письме матери, что, мол, деньги и возможности здесь, в Припяти, круче, чем в Москве, но станции он боится панически и потому спасается от радиации свинцовым прокатом - достал по блату у прораба со стройки пятого энергоблока.       Порой в эфире Бродяга перехватывал обрывки разговоров. Наиболее суеверные вояки считали его привидением. Да и как не считать? Днем - никого, тишина и покой, а по ночам ползет из окна в окно одинокая свеча, с этажа на этаж.       Дегтярев суетливо работал «по своей программе». Появлялся, как правило, ночью и уже к утру, еще затемно, уходил в город. Бродяга видел его всего раз и хотел было окликнуть, но не стал. Смелости не хватило? Или еще чего-то?       Что там делал этот «товарищ майор», он не интересовался - заставлял себя не интересоваться.       Но на третий день...