МоноХром. Амальгама

      Беспечно и совершенно по-глупому задремав, он и не заметил, как на крыше ПТО появился кто-то еще. Было уже довольно темно, солнце закатывалось за горизонт. В траве звенели цикады, предвещая хорошую погоду на завтра. Благодать!       И вот в этой благодати, в закатных сумерках Бродягу сдернул с места знакомый голос:       - Двойка с минусом за бдительность! И кол за излишнюю самоуверенность!       Дегтярев сидел поодаль, метрах в трех, и смотрел весело, с хитрыми искорками в глазах.       Говорить с ним сейчас не хотелось. Да и вообще не хотелось. Или все-таки...       Бродяга поднялся, отряхнулся, подобрал винтовку.       - Хотел спасибо тебе сказать, - Дегтярев глянул на него снизу вверх. – Вот, говорю: спасибо, друг. Без тебя нам всем была бы крышка.       Бродяга пожал плечами, закурил, чтобы хоть за каким-то занятием спрятаться от разговора. А разговор будет: в этом он не сомневался. Не зря же майор напрягался, карабкаясь на крышу ПТО. Не для простого «спасибо».       - Знаю, о чем ты думаешь, - помрачнев, сказал тот. - Считаешь, я тебя обманул, прикинулся тем, кем не являюсь. Я прав?       - Не лезь, - буркнул Бродяга. Шагнул к змеящемуся по рубероиду обесточенному кабелю, намереваясь спуститься вниз.       - А я буду лезть! - Дегтярев вскочил, заступил ему дорогу. - Ты хороший парень, но идиот клинический, понял?!       - Не лезь, - повторил Бродяга с угрозой. Кулаки его помимо воли сжались, аж суставы заломило.       - А знаешь, почему идиот? Потому что ни хрена не хочешь понимать! Ладно бы пытался разобраться, что к чему, так нет же - майор Дегтярев, видите ли, гад и скотина, только потому, что в СБУ служит. А то, что это не мешает ему быть нормальным человеком со своими принципами, в голову нашему гордому Бродяге не приходит!       - Мог бы и раньше сказать.       - Ага. Мог бы. Только вот операция у меня секретная, я подписку о неразглашении давал. И легенду зубрил сутки, чтобы даже во сне не проболтаться. Права я не имел, понимаешь ты?       - А нас спасать? – вскинулся Бродяга. - И в модуле... имел право?       - Вполне. Это не противоречило легенде и целям операции. Вот даже сейчас, кстати, я с тобой о таких вещах говорить не имею права, однако ж, говорю. Почему? Ну, подумай, дубина, почему?       Бродяга не знал. Догадывался, но боялся поверить этому предателю, врагу... которого не то что убивать, даже бить не хочется. Разве что врезать разок в воспитательных целях. Один-единственный удар в морду - как говорится, вместо тысячи слов.       Дегтярев сверлил его взглядом, долго сверлил, - Бродяга глаз не отводил, - и в конце концов, тяжко выдохнув, отошел в сторону.       - Уходи, - сказал тихо. Отвернулся, порывисто закурил.       - Уйду.       - Болтаешь много. Просто - пошел вон.       Бродяга заметил, как дрожат на фильтре сигареты его пальцы.       Что же не так? Почему он не может просто сделать несколько шагов, соскользнуть с крыши и исчезнуть к черту из этого места, из этого города? А так ли уж в самом деле виноват перед ним майор? Думать об этом не хотелось: он упивался эмоциями, наслаждаясь ощущением своей правоты и оправданностью гнева. Но - именно, что ощущением. А если подумать...       - Вали, чего ждешь? - голос Дегтярева еле заметно дрогнул. И от этого предельно честного, не наигранного диссонанса Бродяга вдруг почувствовал себя не то чтобы неправым - неисправимо виноватым перед... ним. Тем, кто позволил себе эту близость вопреки суровой предопределенности, жесткой зарегулированности боевого задания.       - Зачем ты все это для меня... со мной... ты... что ты вообще творишь, а? - спросил Бродяга тихо, но отчаянно, путаясь в словах. Не дожидаясь ответа - ему было плевать, что скажет Дегтярев, он спросил не для того, чтобы что-то узнать, а чтобы выплеснуть наболевшее - отбросил в сторону винтовку, сел на крышу, обхватил руками колени.       Все оказалось слишком сложно, вырывалось за рамки обычных обид, понятий о лжи и предательстве, о дружбе и вражде, о любви и ненависти. Хотелось сбежать, решить все когда-нибудь потом, не сейчас. Вернуться к неуютному, но понятному существованию одиночки. У него было где жить, где прятаться от Выбросов, даже что читать. Бродяга знал, где можно добыть в этом городе еду, знал, как обезопасить себя. Если бы у него еще оставалось ощущение собственной правоты, он бы набил этому майору морду или попытался пристрелить, но теперь... Теперь нужно было время подумать.       Дегтярев сел рядом. Просто сел, не лез с разговорами. Нашарил по карманам бумажек, отыскал на крыше дырявое ржавое ведро, некогда пожарного карминного цвета. Развел в нем малозаметный, но уютный костерок, добавив к бумажкам древесной трухи, мха, хрустящей, пересохшей щепы.       Солнце уползло за горизонт, и теперь лишь оранжево-багровая, перечеркнутая темными силуэтами домов линия горизонта говорила о том, что день только-только уступил место ночи. Чья-то могущественная и щедрая рука сыпанула по глубокой черноте искрами звезд.       Редко, очень редко в Зоне можно увидеть звезды. Как правило, либо погода не позволяет, застилая небосвод беспросветно-серыми тучами, либо просто некогда поднимать глаза и смотреть на все это бриллиантовое великолепие.       Дегтярев молчал. На Бродягу не смотрел. Словно ждал, когда же тот, наконец, уйдет.       А Бродяга уже не хотел никуда уходить. Ему впервые за очень долгое время стало хорошо и безмятежно. Обида, хоть и тлела, жгла нутро непогашенным пламенем, но не была сейчас главной. Главным было это ощущение красоты, тишины, внезапного, забытого где-то по ту сторону совершеннолетия уюта и будоражащей тайны.       - Самое время для страшилок у костра, - попытался пошутить он.       - Ты не ушел, - Дегтярев не упрекал, не гнал - констатировал факт. - Иди, пока не поздно. Клятвенно обещаю: в моем отчете по операции ты вообще никаким боком не засветишься. И я не приду ловить тебя для мрачных застенков на Владимирской. Хреновый из меня гестаповец, если честно...       Он невесело рассмеялся, подкинул в светящееся огнем и красными углями ведро небольшой кусок деревяшки.       - А если не уйду? - Бродяга хотел сказать это с вызовом, дерзко, а получилось как-то жалобно, просительно: мол, не гони меня, дяденька.       - Оставайся, - Дегтярев пожал плечами. - Просто я полагал, что противен тебе стал.       Костерок стрельнул в темноту роскошным снопом искр.       - Ты использовал меня, - помолчав, заявил Бродяга.       - Это когда? - удивился майор.       - Ты же знал, что я пойду с тобой в Припять, что одного не отпущу. Ты же пропал бы, - его словно прорвало. - Ты здесь не знаешь ничего. Для этого я был нужен? Для этого ты меня и спас на болоте, так? Нашел удобного человека, повязал добрым отношением. Ну, что, я не прав?       Дегтярев, прикрыв глаза ладонью, беззвучно смеялся.       - Бродяга, - простонал он сквозь смех, - ты все-таки идиот. В городе я не пропал бы.       - Можно подумать... - буркнул тот.       - Можно и нужно, бестолочь, - Дегтярев без злобы потер ладонью его макушку, потом вдруг, не спрашивая и не объясняя ничего, облапил за плечи и крепко, как-то очень честно, от души, прижал к себе. Не как любовник - как единственно возможный, настоящий, без фальши друг. - Я родился здесь. Это мой город, дубина. Потому меня и послали. И путепровод я мог бы один пройти. Сложно, но можно. Это моя работа, в конце концов. А то, что ты за мной пошел...       Он говорил торопливо, словно хотел отогнать что-то дурное, неправильное, что просилось наружу из самой души Бродяги.       - ...Я же на самом деле, совершенно серьезно не собирался тебя тащить. Я ж запретил, да еще и ушел с Янова раньше времени, лишь бы только ты за мной не ходил - а ты пошел...       Бродяга слушал, и внутри у него творился форменный хаос. Он уже не мог даже почувствовать совсем недавно полыхавшей обиды, а подозрения и домыслы растворялись в какой-то щемящей тихой радости.       - ...И в казарме... ну, в химчистке... я же догадывался, что ты захочешь уйти. Настоял, чтобы тебя отпустили, не держали. Дал тебе самому выбирать, дураку, а по-хорошему - нужно было к койке ремнями прихомутать...       Бродяга молчал, не перебивал. Старался запомнить эти слова, сохранить, вместе со сказочным ощущением теплой августовской ночи, прозрачной, как родниковая вода; шального, живущего украдкой, но уютного до необъяснимой нежности костерка в старом пожарном ведре.       - ...А без тебя... ну, вру я, вру. Может, конечно, и прошел бы. Только шансов мало было. И времени мало. И будь мне важен результат - ультимативно, с письменным приказом Шульги потянул бы за собой всю вашу команду. Но я рискнул - всем рискнул, потому что не подхожу на роль беспринципной сволочи. Плевать мне на целесообразность, я хочу, чтобы совесть не болела...       Дегтярев выговаривался, словно на исповеди. Бродяга вдруг понял, что улыбается как идиот и цепляется пальцами за тугие ремни на его скафандре.       - ...Ты хоть понял, о чем я? Да ни хрена ты не понял! Все у тебя обидки детские. Вот, пацан хороший, но с другого района оказался. Морду надо бить, ибо чужой. Хоть и хороший. Да? Угадал? Не отвечай. Знаю, что угадал. Так набей мне морду, и будем квиты. Только ты не исчезай...       У Бродяги перехватило дыхание. Он и в самом деле это сказал, или дурное подсознание подкинуло манящую слуховую галлюцинацию? Переспросить? Страшно. Лучше молчать. Молчать - и не спугнуть. Не спугнуть, не прервать неосторожным словом краткое время нежданного горького счастья. Он зажмурился, ткнулся лбом в широкую грудь майора.       - ...В самом деле, не исчезай. Я же тебе два дня кряду еду таскал украдкой. Поищи в вестибюле общаги своей, на лавочке. Коробки картонные с сухпаями. А ты, гребаное привидение, все со свечкой по этажам шастал и даже не думал, что...       - Заткнись, - Бродяга собирался сказать это веско, сурово, но получился хриплый, срывающийся шепот. - Заткнись, Штирлиц-недоучка. Просто заткнись...       И, дурея от собственной решимости, коснулся губами колючей щеки майора. Сергея Александровича Дегтярева. Серого. Не родителя, не командира, не старшего брата. Друга. Настоящего, с большой, мать ее, буквы!