МоноХром. Амальгама

      Выброс и впрямь кое-что прояснил.       Бродягу опять скрутило в бараний рог. Даже в освинцованной комнате коменданта общежития его драли на части судороги и кошмарные видения.       В этот раз он видел людей без лиц - вместо лица просто зализанная до глади серая кожа. Они толпились вокруг него и смотрели, как он корчится. Странно, глаз у них не было, но Бродяга доподлинно знал: они смотрят. Препарируют, разглядывают каждую косточку в его голове, каждый кровеносный сосуд, каждую извилину - и каждую мысль.       Потом сквозь стены проступили живые, пульсирующие лианы красно-сизого цвета - это были огромные вены, варикозные, набрякшие кровью. На этих лианах-венах сочными плодами росли зубастые безгубые рты, белесые, подернутые пленкой глаза, чудовищные гроздья шевелящихся пальцев. И все это тянулось к нему, рвалось со своих отвратительных стеблей, словно хотело причаститься полноценной человеческой жизни. Ладно бы в их стремлении, в шевелении этих пальцев, в тупом жевании челюстей было нечто хищное, Бродяге, может, и не было бы так страшно - просто очередное чудовище, голодное, плотоядное. Но нет - в каждом движении монструозной растительности было любопытство, болезненное и уродливое. И оно казалось страшнее, нежели желание сожрать, растерзать, раздавить.       Дегтярев крепко держал Бродягу, боролся с его судорогами, вязал беснующееся тело собственными руками и ногами. Втиснул меж зубов сыромятный ремень, дабы он себе не раскрошил зубы или не откусил язык.       А Бродяга все купался в мутном болоте кошмаров, и сколько продолжалась эта тягучая пытка страхом, сказать было сложно. Субъективно - часы и дни, в реальности - едва ли пятнадцать минут.       Наконец исчезли люди без лиц, исчезли лианы, и все вроде бы закончилось. Бродяга расслабился, прикрыл глаза, но тут заметил, что руки и ноги Дегтярева стали чудовищно рыхлыми, оплывшими, нечеловечески толстыми. С невольным даже не криком, а стоном он обернулся.       Вместо майора его удерживал форменный монстр. Урод.       Три вертикальных губастых рта его раскрывались и закрывались в кошмарном диссонансе, словно сразу три человека пытались одновременно, перебивая друг друга, что-то рассказать. Только слов не было – лишь натужное мычание. Один огромный глаз, переползший почти к самой макушке, таращился прямо из растрепанной шевелюры и моргал, истекая слезами.       В облике урода смутно угадывались черты Дегтярева: примерно как если бы его нарисовал Пикассо. И эта ожившая картина была настолько омерзительна, что Бродяга не выдержал - проблевался горькой желчью.       Урод пытался ему что-то сказать, но из-за разноголосицы трех вертикальных слюнявых щелей понять его было трудно. Бродяга вырвался из желеобразных бескостных лап, забился в угол. Попытался нащупать пистолет, но рука нырнула во что-то теплое, влажное.       Он опустил глаза, и едва сдержал крик: на бедре вместо кобуры зияла сочащаяся мерзкой слизью дыра. Она охватила ладонь Бродяги и теперь втягивала в себя руку, влажно хлюпая. Это было похоже и на самофистинг, и на самопожирание, и еще на что-то... вроде родов дефектного эмбриона внутрь самого себя. Вечная рекурсия, исполненная омерзительной похоти, жажды чего-то предельно отвратительного...       - Решили напугать? - заорал он. – Давайте! Неужели это все, на что вы способны? Еще мерзее, еще!       Попытался вытащить собственную руку из собственной ноги, но та отказалась покидать сочные внутренности. Превратилась в белесую пульсирующую массу, похожую на живое тесто. И поползла вдоль костей, под мышцами - сперва вниз, к лодыжке, с хрустом отрывая мышечную ткань от связок, потом, уткнувшись в сустав и разворошив его пронзительными стрелами боли, обратно, по внутренней стороне бедра к паху, - снова разрывая ткани, с мерзотным хрустом пробираясь вдоль моментально сохнущих костей.       И Бродяга сходил с ума, зная, что все это делает его собственная взбунтовавшаяся рука. Непрошеный, неподконтрольный акт предельного онанизма. Он знал - чувствовал - что вскинул кисть над головой. Но пальцы - его пальцы! - удлинившись, вытянувшись, раздробившись на сотни суставов, жили своей непристойной жизнью, извивались, поглаживая и почесывая тело изнутри...       Он отвратительно хохотал, когда все вдруг действительно закончилось.       Дегтярев смотрел на него с жалостью.       - Живой? - спросил участливо.       - Не знаю, - честно ответил Бродяга, все еще пытаясь унять истерический хохот. Получалось с трудом.       Губы жгло кислым желчным огнем. Пальцы онемели, и все тело ломило так, будто он только что разгрузил пару вагонов.       - Когда мы найдем эту хрень, которая ест тебе мозги, мы ее изничтожим, - пообещал Дегтярев. - Во всяком случае, очень постараемся.       - А как же Герман? Он рассчитывает изучать, - Бродяга сплюнул: слюна была желтая с красными кровяными прожилками. Поспешно наступил на плевок и растер. Не стоит майору знать. А сам уже догадывался: еще один-два таких вот кошмарных Выброса и все: организм просто откажется работать дальше.       - Ничего, обойдется, - отмахнулся Дегтярев. - Ты все-таки поважнее Нобелевской премии.       - А что я? - Бродяга пожал плечами: мол, ерунда-то какая. – Переживу.       Дегтярев хмыкнул и покачал головой. По лицу было видно - окончательно зачислил его в категорию восторженных идиотов с суицидальными наклонностями.