МоноХром. Амальгама

      Вылазка в детский сад стоила Бродяге неимоверной головной боли. Он едва дошел до химчистки при поддержке майора и, войдя в комнату, тут же рухнул на койку. Дегтярев снова напоил его едкой микстурой Германа, хотя Бродяга и отмахивался вяло, одной рукой, вторую с силой прижимая ко лбу, за которым неведомый гремлин лупил по черепу кувалдой в ритме пульса.       - Что ж, по крайней мере, кое-что проясняется, - Дегтярев присел рядом на край кровати. - Та бредовая конструкция со спецэффектами и была источником сигнатуры. Попробуй возразить, если не согласен.       - Не хочу. Чеши дальше, - отмахнулся Бродяга.       - Нет, ты зацени цепочку рассуждений...       - Она очевидна, майор. Меня в который раз схватило за мозг. Это раз. Отпустило, как только эта штука схлопнулась - два. Три - проверь показания детекторов. Уверен: будет минус один источник. Угадал?       - В целом да. Смущают некоторые факты. Что-то у тебя слишком легко получилось с полтергейстами. Ты прямо как дрессировщик с тиграми. Р-раз - и они тебя слушаются, как шелковые. Почему?       - Не знаю. В «О-Сознании» наверняка знали, а вот мне на этот счет никто ничего не докладывал. Что еще?       - Судя по всему, сигнатура действует только на монолитовцев. Ни я, ни военные ничего подобного не испытывали.       - Про контролера забыл. Помнишь, Герман упоминал?       - Да, еще контролер. Значит, уже три типа подверженных воздействию объектов: монолитовцы, контролеры, полтергейсты.       - Чешешь, как научник, - усмехнулся Бродяга. - Как тебя вообще в опричники-то занесло, с таким научным энтузиазмом?       - В опричники?! - взметнулся Дегтярев. - Да какого хрена?! Хоть кого-нибудь я подставил, сдал, казнил?       - Контролера, - мрачно ответил Бродяга, старательно пряча улыбку.       - Ты за контролера переживаешь? Ах, ну да, забыл: вы там в «Монолите» с мутантами, верно, нянькаетесь, вот они вас и не трогают. Я прав?       - А контролер тот как сын мне был, - глухо, в колючую подушку, произнес Бродяга, потихоньку захлебываясь от смеха. И почти наяву ощущая пристальный взгляд Дегтярева на своем затылке. - Ты сына моего зарезал, - он картинно всхлипнул, но не выдержал: рассмеялся.       - Придурок! - воскликнул майор, и в его голосе сквозило такой титанической силы облегчение, словно он на своем горбу целый танк в одиночку держал и вдруг расслабился.       Бродяга продолжал хохотать в подушку.       - Ты, жаба грешная, я-то всерьез... - Дегтярев тоже заржал, шлепнул его кулаком по спине в показной обиде. - Купил, зараза! Я с вашими «О-Сознаниями», «Монолитами» и прочим пси-барахлом уже сам параноиком становлюсь. Я ж поверил!       - Ну и дурак...       - Почти поверил. Не обольщайся, - Дегтярев в своей всегдашней манере «а-ля-старший брат» провел пальцами по короткому ежику Бродягиных волос, и тому снова захотелось не отпускать от себя эту руку... этот момент... это уютное тепло не-одиночества.       - Кофе у нас есть? – спросил он с особым смаком и затаенной боязнью - а вдруг оборвет: «Не у нас, а у меня!». - Если есть, завари, пожалуйста...       - Ты сначала скажи: как твоя голова?       - Чуть лучше, - признался Бродяга.       - Но?       - Что «но»?       - Чувствуется весомое такое «но»...       - Ладно, сам спросил. Но - болит адски, и в данную минуту я жалею, что пошел с тобой. И знаю, что как только все пройдет, я начну стрематься того, что сейчас сказал, и совершенно искренне утверждать, что не это имел в виду. И я отдаю себе отчет, что если б не пошел, всех этих мучений не испытывал бы.       - Так что ж пошел-то? - тихо, став вдруг похожим на позавчерашний воздушный шарик, спросил Дегтярев.       - Не спрашивай, - Бродяга глянул на него. Просительно, умоляюще. Если спросит... если правда спросит, серьезно... он же не сможет промолчать.       - А я спрашиваю, - жестко и жестоко сказал Дегтярев, пришпилив его взглядом к кровати.       Повисла тишина, но эта тишина искрилась взаимным ожиданием - как в шахматах при ситуации гамбита. Каждый ждал следующего хода, следующей фразы, следующего звука, следующей эмоции хотя бы...       - Я... - начал Бродяга, и вдруг замолчал: слова будто душили.       - Ты - что? - пытливо спросил Дегтярев. Сейчас ему для полноты образа не хватало яркой лампы, направленной в лицо жертве: где, мол, вы были со стольки-то до стольки-то?       Бродяга зажмурился. Довериться так довериться. Доверие - триггер: либо «да», либо «нет», полутонов не бывает. Так, во всяком случае, полагал он сам.       - Я... отвернись, скотина... не смотри... я... люблю тебя... Блять, я это сказал...       Он зарылся в подушку. Перья, просадившие наволочку полупрозрачными иглами, повпивались в лицо - жадно, словно ждали момента, когда им позволят.       Тишина висела слишком долго. Чересчур. Бродяге казалось, что его жизни не хватит дождаться, когда хоть один звук разорвет эту мучительную тишину...       - Почему? - наконец, спросил Дегтярев. Печально так, беспредельно устало.       - А нужна причина? Объяснения? - Бродяга старательно смотрел в колючую тьму подушки и, казалось, разговаривал с ним собственным косноязычным затылком. Не то он хотел сказать! Объяснить же хотел! Но почему сейчас это страшнее, чем выйти сразу против трех кровососов, десятка, нет - сотни мародеров... Страшнее, чем бросить вызов всему «Монолиту» вплоть до беспощадного и бесчеловечного Камня?!       - Было бы неплохо... - Дегтярев осторожно погладил его по жестким, иглящимся от пыли волосам. - Но, если так тяжело, не отвечай.       Бродяга поначалу ухватился за это разрешение. Не отвечать - вот выход. Промолчать, словно и не было этого излишне смелого признания. Ничего не было... А серая, в бурых разводах пересохшей влаги подушка надежнее бомбоубежища. И он останется в ней жить. Главное - не поднимать глаз, не отрываться от спасительной наволочки.       - Не дождешься. Отвечу. Ты... за меня... и я... - слов не хватало, и он походя добавлял смысла горькой, отчаянной экспрессией, словно любой человек обязан был понять настолько красноречивые эмоции. - И тогда, когда... знаешь, я вдруг понял, что без тебя... ну...       - Швах, - подсказал Дегтярев и стиснул его плечо: крепко, без выпендрежа. Просто чтобы дать понять: он не один, рядом с ним, прикрывая от любых житейских невзгод, есть некто надежный, понимающий. – Представляешь, а я все уже решил.       - Что решил? - Бродяга напрягся во внезапном необъяснимом ужасе.       - Это моя последняя операция. Потом - ксиву на стол. Не смогу больше. Из-за тебя, идиота, не смогу. Гордись: нейтрализовал самого подготовленного для Зоны агента СБУ.       - Серьезно?       - Серьезнее некуда, недопереразвитый ты... мой... - последнее «мой» явно далось Дегтяреву с великим трудом, но он все же произнес это.        «Мой»... Слишком много встало вдруг за нехитрыми тремя буквами. Мой – значит вместе, значит едины. Значит - больше не один. Это пусть надуманное, пусть трижды обманчивое понимание Бродяга сейчас готов был оценить во все остальные, что были до того, счастливые моменты жизни.       - Я люблю тебя, - сказал он совершенно спокойно, перевернувшись на спину и строго, требовательно посмотрев в глаза Дегтяреву. - Это не шутка. Я не знаю, как так получилось, но это уже не важно. Можешь не отвечать мне взаимностью, хотя будешь последней козлиной, если не ответишь. Тебе придется поверить мне на слово и принять это. Еще можешь пристрелить, прямо сейчас - сдохну счастливым. Но - я люблю тебя. И несу полную пургу, но пурга эта - настоящая. Это то, что я знаю, в чем уверен...       Дегтярев попытался что-то сказать, перебить эту излишне эмоциональную тираду, но лишь жалостливо посмотрел на него и промолчал: слов не нашлось.       А Бродяга ухватил его за плечи и, зажмурившись так сильно, что глаза под веками заболели, повалил на кровать рядом с собой.       - Не отпущу. Или убей. Не отпущу, - твердил он. Стыдился своих слов, но все повторял и повторял. Только эти две фразы. Больше в голову ничего не приходило. Да и не было времени придумывать нечто большее.       - Спокойнее, - Дегтярев сдержанно смеялся, но не обидно, не издевательски. Так люди от счастья смеются, когда оно в них не умещается.       Дальнейшее показалось Бродяге форменным безумием. Многое потом выпало из его дырявой памяти, да и нужно ли оно было? И без того все оказалось... слишком хорошо? Пожалуй...       Запомнилось, как судорожно, в две руки, избавлялись они от брони. И Бродяга прижимал к себе жилистое тело, до немеющих от напряжения пальцев сминая колючий свитер на груди майора. Гладил губами его шею - по границе волос, по подбритому по-военному «кантику». Именно гладил. Пытался уловить само дыхание его кожи, его запах – душный, резкий, чуть кисловатый, но от этого еще более щемяще-радостный, до мурашек будоражащий...       А потом Дегтярев в жадной судороге стиснул его вздыбленную, словно автомобильная шина, плоть - и направил в себя. Так настойчиво и требовательно, что Бродяга поначалу воспротивился, но потом все же понял. Все-все понял. И доверился ему без остатка.       Майор выгнул спину, когда он вошел глубоко, насколько мог. Боль? Бродяга на миг испугался, но потом осознал: это хорошая боль, нужная, без нее нет и счастья быть вместе. Таковы уж люди: им некий дозированный мазохизм самой природой заложен.       Мысли, внезапные прозрения и открытия, острые как ножи ощущения проносились в голове и не задерживались. Бродяге казалось, что с каждым движением вперед Дегтярев отдает ему нечто - частичку себя, может быть, как бы заезженно это не звучало... а он, как последний дурак, тут же теряет это. Чтобы податься назад, потом - вперед, остановиться, попытаться войти еще глубже - ну хоть на пару миллиметров! - и внезапно в дрожащем единении двух тел ощутить это нечто заново. И снова потерять. И опять найти.       Было неудобно, неловко на провисшей, наверняка страшно скрипучей панцирной сетке, но он не замечал этого. Не до того было, да и не хотелось ничего замечать. Куда важнее был мокрый от пота затылок майора, напряженно вжимающийся в его плечо. Срывающийся в хрип голос, словно в горячке шепчущий совершеннейшую чушь. Пусть чушь, пусть. Главное - не молчит, ему важно чем-то поделиться с Бродягой, что-то донести.       И он отвечал. Как умел, доносил нежность, сочувствие, любовь прикосновениями, робкой лаской: пальцами вдоль щеки, испуганным - вдруг все кончится?! Неаккуратно же получилось, - отдергиванием руки, когда случайно коснулся глаза, не прикрытого веком.       А Дегтярев прощал. И только Бродяга останавливался - все же не то и не так! – подавался назад. Мягко, бережно, словно и сам боялся ошибиться в каком-нибудь движении. А когда тот не решался, хватал на удивление сильными пальцами - такими только пятаки в трубочку сворачивать - за бедро и, не скрываясь, тянул на себя: вперед, мол, не тормози! И губу закусывал...       Вот за это закусывание вкупе с жадным понуканием Бродяга готов был сейчас полжизни отдать. Да что там полжизни - всю забирайте!       Штирлиц и Бонд в одном лице... Человек-пулемет... И - такой воистину добрый, такой по-настоящему... У него не нашлось иной формулировки, кроме пресловутой трехбуквенной «мой». Теперь уже полностью.       А снизу, от самых пяток неумолимо поднималось нечто сильное, бесформенное, всемогущее - на краткий миг.       - Вперед, - не сказал - разродился шепотом Дегтярев.       - Ты этого так хочешь? - Бродяга искренне удивился. - Я же...       - Дава-а-ай, - совсем уж тихо, на грани слышимости, простонал тот...       Потребность отделаться простой физиологической реакцией была естественна, но чересчур эгоистична. Нельзя. Еще не все: еще чувствовалось в дрожании колена майора, в его перенапряженном изгибе спины, в судорожно вцепившихся в предплечье Бродяги пальцах желание, почти достигшее своего пика.       А ведь после все превратится в дешевый театр, даже если Бродяга будет очень стараться. Нельзя. Ни за что не позволит он происходящему стать фальшивой подзаборной грязью.       И пока не дошел до финала, пока не выплеснулся обессиливающим фейерверком - не обязанность, нет... почетная необходимость - он ухватил себя зубами за руку, попытался откусить, отгрызть... Не получилось. Но боль, такая светлая, тягучая, яркая, придала сил, отодвинула страшный момент, за которым - Бродяга боялся этого больше всего - ему станет Все По Фигу.       Он двинулся вперед... глубже... дальше... И там, балансируя на пределе выносливости, в крайней точке, оглушенный медным звоном, парализованный мелодичными токами, замер, окунувшись в пульсирующее беспамятство отдавания себя.       Дегтярев тоже затих на мгновение, а потом словно наполнился весь пульсом на грани сердечного приступа. И - вот это самое, да... - застонал. Тихо, неумело. Но даже эта маленькая, запретная слабость с его стороны уколола Бродягу сразу во все нервные центры. Он едва не захлебнулся от глупого, беспредельного счастья. Но - сдержался.       И хотел уже продолжить, но Дегтярев вдруг ловко вывернулся из рук, развернул его лицом в потолок и, как-то хищно улыбаясь, обхватил губами до боли отвердевшую плоть, пульсирующую чрезмерным, на пределе прочности, желанием. Вниз - и шероховатый, пересохший язык скользит вдоль беспорядочно дрожащей вены, и вот уже перегретый мрамор зубов мягко, но настойчиво прихватывает ювелирными тисками. А потом - вверх, словно вытягивая из Бродяги остатки стойкости и самоконтроля. Раз, два, три - трижды зубы слегка сжимались, и тут же размыкались, гоня невидимую волну из самых глубин.       Бродяга помнил, как ухватил майора за волосы, скомкал их, словно в судороге, и наэлектризованные жемчужные залпы сотрясли его, парализовали, превратили в марионетку с обрезанными нитками...