МоноХром. Амальгама

      Все в химчистке спали - даже часовые на постах кемарили и с трудом отличали, где сон, а где суровая служебная явь. Полковник Ковальский, обычно ответственный, к тому же та самая «армейская косточка», в другой день лично проверил бы посты, и полусонным часовым не поздоровилось бы: скор был на руку полковник. Но сегодня и Ковальский, истрепанный Выбросом, потом умученный повседневными заботами по организации службы, спал, отмахиваясь от настырного будильника.       Спали и Дегтярев с Бродягой. Обнявшись, приютившись под одним одеялом, явно не рассчитанным на двух людей столь внушительных габаритов.       Бродяга видел сны - бестолковые, яркие, наивно-смешные. Но что-то темное, злое, засевшее в нем зубастой занозой, не спало. Оно ждало своего времени, ждало одному ему ведомого приказа, зова, тайного сигнала к атаке.       И в собачий час, между тремя и четырьмя утра, когда августовское небо, разродившееся давеча дождем и - не по сезону - снегом, начало светлеть на востоке, а с полноводной реки потянулся туман-кефир, кисло пахнущий, сырой, непроглядный; когда часовые от хирургического холода остывших до звона бронепластин старались свернуться сами в себя, да и заснуть поглубже, пока отец-командир не поймал... в этот час оно осознало себя. И из глубин мертвого города, из перекрестья улиц, из сплетения асфальта, бетона, корежистой бурой стали, зубастого стекла, оно услышало голос. Приказ. Зов. Мольбу.       Голос назвал его по имени. И он принял это имя. Он знал, что не заслужил лучшего. Сейчас он - оно - было Пес. Именно так его и звали.       Пес поднялся, шустро облачился, вооружился.       Бродяга улыбался во сне: он видел зверей и птиц, радостных без видимой причины, и ему тоже было радостно. Он тискал совершенно ручного енота. А енот, умилительно журча, тырил из его подсумков снаряженные магазины. И Бродягу это невероятно смешило.       Пес старался не шуметь. Он вообще был очень осторожен, как взматеревший в непрестанной охоте хищник. Тихо, нежно, словно сапер наедине с особо мудреной миной, он раскрыл кофр майора Дегтярева, перебрал медикаменты в увесистой аптечке. Нашел шприц. Именно то, что нужно - шанс вернуть себе имя, ну, или заслужить новое, лучше прежнего... Бродяга... А почему сразу не Бомж?       В шприце, расколотый пузырьками, голубым льдом висел мощный анестетик. Крайний случай: законсервировать потенциальный труп, пока он еще не стал трупом окончательно. Голубая греза... Содержимого шприца хватит часа на три непреходящей эйфории при пульсе ниже сорока в минуту. Воистину, консервант всего живого.       Когда он вогнал иглу в плечо майора, тот поморщился, но даже не подумал проснуться.        «Умотал тебя этот тряпичный Бродяга, а?» - с ехидством подумал Пес.       А Бродяга во сне ловил упитанного, неуклюжего до смехотворности кота. Черно-белого, косматого на манер льва дикого. И Дегтярев, улыбающийся, счастливый, все кричал: «Гони на меня жирдяя!» - и пытался ухватить паникующую живность за шкирку...       Вскоре дыхание майора почти исчезло. Пес бесцеремонно задрал ему веки: зрачки не реагировали на свет. Замечательно...       Пес был сильным. Одним из самых, так сказать. Именно поэтому его и звали. Именно поэтому он был так важен.       Он легко, словно Дегтярев был набит ветошью, закинул бесчувственное тело на плечо и тихо, крадучись, вышел из комнаты.       Часовых миновал с привычной лихостью: на минутку сгрузил майора под лестницу, в густую, непроглядную темень. Подобрал увесистую приблуду, похожую на артиллерийский прибойник: деревянный - длиннее метра - ослоп, а на конце - округлая блямба, навроде опухоли. Вот вроде бы деревяшка, без единой металлической детали, а тяжелая - килограмма три, не меньше. Этим нехитрым орудием он боднул в основание черепа, под самый срез каски, первого часового. Второму, вдруг проснувшемуся, размочалил в костяную щепу нос. Прислушался: химчистка-казарма многоголосо храпела и сонно бормотала. Никто не вскочил, никто не заходил в гулких пустых коридорах. Порядок.       Он без всякого пиетета вытащил Дегтярева из-под лестницы, этаким мясным кулем взгромоздил на плечо - и шагнул в предутреннюю темень.       А Бродяге снился дом. Своего дома он не помнил, но воображение рисовало что-то такое, что иначе, как домом назвать нельзя. Там были занавески на затянутых целлофаном окнах, аляповатые, но жизнерадостные картины на ободранных до рыжего кирпича стенах, был неустанно бормочущий о всякой несущественной ерунде телевизор - лупоглазый, черно-белый, с натужно гудящим ящиком-выпрямителем. И был Дегтярев. Улыбчивый, добрый - несколько свысока, но все ж не задавака. И рядом с ним вся эта нехитрая бытовуха пропитывалась солнечным, свербящим уютом.       Во сне Бродяга был счастлив, и не хотел просыпаться.       А Пес шагал по гулким пустым улицам. Под ногами звенел крупно дробленый стихиями асфальт, на плече едва заметно дышал майор. Редкие мутанты, поначалу жадные, голодные, кидались на него, но, не добежав и пяти метров, в испуге рассыпались в стороны. Чувствовали темную власть, клубившуюся вокруг Пса грозовой тучей и извергавшую прямо в их покореженные мутациями мозги острые, как хирургические иглы, молнии: Назад! Идет Хозяин! Хозяин!