МоноХром. Амальгама

      Он приволок Дегтярева в обширный гулкий зал кинотеатра «Прометей».       Из чудом уцелевшего класса музыкальной школы - она была прямо за пупырчатым виниловым полотном экрана, за стенкой в одну плиту - доносилось скорбное, мучительное бренчание в хлам расстроенного пианино. Кто-то пытался играть «Апассионату», а выходила корявая панк-версия «Цыпленка жареного». Потом - приглушенная, неразборчивая ругань, и вдруг - талантливое соло на саксофоне. Лиричное, тягучее, щекочущее...       - Дорвались, лоботрясы, - проворчал Пес.       Дегтярева, все еще пребывающего в беспамятстве, уже привязывали к наспех сколоченному в виде креста столу. Угадывались совковые бурые, черные и начальственные зеленые лоскуты обивки на препарированных столешницах. Привязывали проволокой. Колючей. Нет, не той, не «американкой», а бритвенно-острой, матово-стальной «Егозой». Пес даже жалел, что Бродяга спит. Ему по-настоящему, без злорадства, хотелось поделиться ощущением красоты погружающегося под кожу, не прощающего даже нервной дрожи металла. Красотой набухших по извивам багровых валиков плоти, готовых вот-вот прорваться алым соком.       На самом верхнем, тринадцатом ряду кинозала, где традиционно не кино смотрели, а уединялись, скрываясь в общем внимании к экранному действу, влюбленные парочки... да там даже детей умудрялись зачинать... сидел человек.       Человек ли?       Пес знал: больше, чем человек. Сама Истина. Проповедник. Но проповедь его - лишь сиюминутная необходимость. Человек на тринадцатом ряду, на кресле «для поцелуев» был воистину Пророк. Имеющий Право.       Он смотрел печально, сочувственно, скорбно. Словно уже похоронил Пса, но никак не может смириться с этим.       - Ты молодец. Все у вас будет хорошо. Ты же себе его хочешь? - спросил Имеющий Право. И - надавил. Слегка - он мог гораздо сильнее, - но Пес почувствовал, как в череп воткнулись незримые хищные иглы, а Бродяга внутри него встрепенулся: в его счастливый сон заползли колючие, как зубная боль, кошмары.       Да, Имеющий Право не зря так назывался. Он и впрямь имел то самое Право: он умел разговаривать не только с Псом, но и с Бродягой. И доподлинно знал, кому и что нужно. Они оба в едином теле были для него словно препарированные на стекле лабораторные лягушки: раскрытые до пределов нутра и гальванически дергающиеся от умелого прикосновения. А прикасаться он умел. И пользовался этим.       - Не хочу. Другой хочет, - рявкнул Пес. Зло так рявкнул, возмущенно, будто хотел откреститься от постыдного мягкотелого, пропитанного ненужными эмоциями альтер-эго, сейчас спящего где-то по ту сторону сознания.       - Правильно мыслишь и правильно говоришь, - поощрил Проповедник. - Но тебе придется быть с ним. Он нужен Монолиту.       - Монолит погиб, - глухо сказал Пес и тут же понял: сболтнул лишнее, выставился непрощаемым еретиком.       - Я - Монолит! - вздыбил криком воздух Проповедник. - Я - Монолит! Сидеть, тварь!       Пес и не сообразил толком, как оказался сидящим на заплеванном полу, раскинув ноги в стороны, словно мультяшный львенок, приятель хиппующей черепахи.       Остальные, кто был в кинозале, попадали на колени и закрыли ладонями уши.       В светлом сне Бродяги проявились глубокие черные трещины - прямо поверх радужной псевдо-реальности. И из них поперло зловонной волной нечто - не то живое, не то мертвое-ожившее: клешни, пальцы, жала, когти, все в невообразимой мешанине, и проснуться нет никаких сил.       Бродяга застонал.       Пес сдержался и даже умудрился подняться на ноги.       - Я не тварь, - дрожащим от напряжения голосом сказал он.       - Конечно, - неожиданно тепло отозвался Проповедник. - Ты - Пес. Просто собака. Слепая местами. Парадокс, но тебе нужен поводырь.       - Я не Пес! Уже нет! - вскинулся он.       - А кто? - удивился Проповедник. - Ты всех предал, ты пошел против воли Монолита. И ты полагаешь, что достоин иного имени?       Пес не ответил. Да если б и хотел - не смог бы: Проповедник все с той же отеческой ласковостью «взял» его за сознание и стиснул. Самую малость, но и этой малости хватило, чтобы стало понятно: он по сравнению с Имеющим Право - пустое место, ноль без палочки, трухлявый манекен, у которого даже желания и те - не свои.       Дегтярев, распятый «Егозой» на лоскутном алтаре, пошевелился, замычал что-то неразборчиво. Приходит в себя. Это неплохо, очень неплохо, но Пес почему-то смутился. Он не знал, что сказать майору, когда тот очнется и начнет задавать вопросы. Они не знакомы, а Бродягу он не выпустит. Пусть уж этот сомнительный слюнтяй остается с той стороны реальности, в глубоком, непрерывном сне. Имеющий Право поможет. Уже помогает.       - Угадал, - звучно сказал Проповедник с высоты своего импровизированного амвона. - Тот, кого ты называешь Бродягой, больше не нужен. Порченный товар. Мы его не выпустим, так?       - Так, отче, - согласился Пес.       Дегтярев открыл глаза, дернулся, и «Егоза» тут же жадно нырнула в уязвимую плоть. Кожа лоскутами накрыла острую плоскость проволоки, и по матовому металлу щедро заструилась кровь. Майор, подгоняемый болью, снова дернулся, и с его запястий упали первые - Пес знал, что они именно первые, самое начало - тонкие срезы. Ощущение должно быть препротивнейшим: как порезаться бумагой, только в разы сильнее, гадостнее.       - Лежи, неумный, не шевелись, - сочувственно сказал ему Проповедник и, широко шагая, стал спускаться к кресту-алтарю. - Все будет куда проще, если расслабишься.       - Начинаю понимать, - скривился Дегтярев. - Ты, вестимо, местный спец по сношениям в мозг. Проповедник, или как тебя там?       - А вы, товарищ майор, насколько я знаю, агент СБУ? - в тон ему ответил Проповедник. - Впрочем, это ненадолго. Вы весьма интересный человек. Не возгордитесь только.       Дегтярев пошевелился неосторожно, и его лодыжки тоже закровоточили. Голоса он не подал, но поморщился красноречиво.       - Чем же я такой интересный? – спросил он, глубоко и ровно выдохнув.       - Да мозги у вас любопытно работают, - пояснил Проповедник. - Как у мертвеца.       - Да ну? - ехидно изумился Дегтярев.       - Именно, - Проповедник подошел совсем близко, и Пес отшагнул назад, словно вокруг него была невидимая плотная стена. - Кстати, а почему вы не удивляетесь? Не боитесь? Не беспокоитесь о Бродяге?       - Сам все сообразил. Все это ваши пси-штучки. И не я вас, а вы меня бояться должны. Я для вас все равно что безмозглый. Меня просто так не ухватишь.       - Зато можно убить, - меланхолично заметил Проповедник.       - Однако я до сих пор жив. Значит, хоть и можно, да не сильно хочется.       - Ну, мы умеем не только убивать. У нас неплохо получается, скажем так, воспитывать. Вот, к примеру, ваш ненаглядный Бродяга. Сейчас он – Пес. Вышколенный. Натасканный. Как вам? - Проповедник снова надавил на мозг Пса, и тот заученно припал на колено. Но головы не склонил. Может он и был всего лишь примитивной функцией, у которой всех обязанностей - выполнять команду «фас», но впервые за все время существования ощутил нечто, похожее на... Он не находил нужного слова, и лишь отдаленно к его чувствам относилось понятие «самоуважение».       А к этому новому для него ощущению примешивалось совершенно не нужное, вредное для боевой эффективности «сострадание».       Пес взглянул на распятого Дегтярева, каждым движением пластающего себя на тонкие, почти прозрачные, даже аппетитные ломти. Он готов был, присолив, съесть эту кожу, эти стружки мышц, эти тугие, раскровавленные жилы прямо с проволоки... Да, он был зверем - вечно голодным, плотоядным - но что-то в нем менялось от самого звука голоса майора. Он уже начал жалеть, что поддался и за глупую надежду на прощение отдал неплохого парня на заклание.       - Честно? - Дегтярев, хоть и кривился от боли, а умудрился-таки сквозь нее протащить на лицо ударную дозу ехидства и снисходительности.       Пес зауважал его еще больше. А внутри него стремительно росло непривычное, не-звериное, глупое и ненужное нечто, которое пугало, ломало привычную картину мира, но манило своей новизной и незнакомостью.       - Конечно, честно, - осклабился, сверкнув золотым зубом, Проповедник. - Мне вообще лучше не врать. Для здоровья вредно.       - Да грош цена всему вашему воспитанию. Если уж люди, придя в сознание, от вас бегут целыми отрядами - не так уж у вас все прекрасно. Или я не прав?       Проповедник скривился: кажется, Дегтярев цепанул его за живое.       - Заблудшие, - сказал он, отморщившись. - Рано или поздно придут и покаются.       - Ну, Бродяга что-то раскаяньем не светится. Хоть и пришел.       - Нет Бродяги. Забудь про него. Есть Пес.       - Так и он что-то пиететом к вашей священной персоне не пламенеет.       - Запламенеет, - Проповедник ухмыльнулся и почему-то подмигнул Псу. Того замутило.       - Мне бы вашу самоуверенность, - ядовито и горько, хинным смехом засмеялся Дегтярев и тоже посмотрел на него. Протяжно так, показалось - долгие часы, а на самом деле секунды считанные. И было в его взгляде что-то, Псу доныне чуждое, даже оскорбляющее его совершенно чистую, честную в своей целесообразности натуру, но от этого неведомого внутри словно свечку зажгли. И задымила она едким слезоточивым чадом.       - Я выйду. Покурить, - не своим, глухим кукольным голосом сказал Бродяга... Бродяга? Да нет же! Пока еще Пес, а потом, глядишь, и Архангел. Архангела в «Монолите» ему пока еще не встречалось.       - Иди, иди, - снисходительно, полный искристой самоуверенности, махнул рукой Проповедник. - Ты пока не нужен. Подготовим вот хлопца, и я тебя призову.       Так и сказал: «призову», а не куда более понятное «позову» или хотя бы «приглашу», раз уж покоя не дает тяга к дешевой театральности.       Пес вышел на обширную, гудящую пустотой и безлюдьем площадь.       Но безлюдье было обманчивым, зыбким: вон в трех метрах от дверей часовой топчется и не знает, куда девать навороченную немецкую винтовку G36. То он ее на плечо закинет, то перевесит под руку, чтобы удобнее было навскидку стрелять, а то возьмет в руки и начнет тискать, словно неведомую зверушку.       А на крыше с безлюдьем два снайпера своим присутствием борются. Безуспешно. Их едва заметно и вообще не слышно. Созвякнет антабка по камню изредка, да и все.       И пулеметчик, обложенный тугими мешками с песком и мелкой галькой. Он хоть и не прячется, даже тихо мычит что-то себе под нос, но Псу кажется, что и нет его вовсе. Так, морок один.       А над площадью, над разновысотными домами, торчащими в городским пейзаже, будто редкие стариковские зубы в слабых деснах, над затравенелыми памятниками, над прикрывшими срам неухоженности пыльно-зелеными кустиками, над далекой полосатой свечкой трубы четвертого энергоблока клубилось небо.       Пес поглядел на это небо, и ему вдруг стало одновременно муторно до тошноты и до громогласного «ура» торжественно.       Небо было - как нарисованное. Словно кто-то от внезапной, неутолимой, вулканически щедрой широты сердца плеснул на ровный серый холст красок - какие под рукой нашлись - да и размазал, перемешивая красные и синие нити, желтые и зеленые пятна. И каждое пятно, каждую такую ниточку цвета потом тщательно, любовно обвел по контуру густым, чеканным лиловым штрихом.       И от вида этого неба, от свиста холодного ветра в пустоте мертвого города, и пуще всего от донесшегося из темени кинозала стона - и вдруг! - смеха майора Дегтярева, от негромких его слов, неразборчивых, но сильных, сердце Пса захолонуло, словно выдрали его из груди без наркоза и окунули в ледяную зимнюю воду. Стало больно - а отчего, и что вдруг заболело, он не понимал. Знал только, что зашевелилось в нем, заворочалось что-то неудобное, что-то слишком уж человеческое, давно выброшенное из души за ненадобностью. Вернулось не ко времени...