МоноХром. Амальгама

      Время остановилось.       Бродяга и Проповедник стояли друг против друга посреди огромной пещеры или, может быть, зала: стены и потолок были где-то за пределами зрения. Просто круг света. И два человека в нем.       Проповедник выглядел внушительно и страшно. Глаза его слегка светились зеленым - как у кошки. А за спиной клубилась огромная аморфная тень, отдаленно напоминающая спрута. Угловатого такого, нарисованного с помощью линейки. Туманные мглистые щупальца его не поддавались счету. Они шевелились, пульсировали, что-то высасывая, что-то куда-то закачивая - в непрестанном мельтешащем движении.       Бродяга догадывался, что все это - морок. Галлюцинация. Проповедник просто пытается заново его сломать, приручить. И он сопротивлялся. Старался изо всех сил думать о Дегтяреве, оставшемся где-то снаружи этой пещеры-зала. Словно уголек издыхающего костра, бережно раздувал память о его открытой, с простодушной хитрецой, улыбке, о лучистых, со смешливыми морщинками, глазах.       Морок не исчез, но Бродяга почувствовал себя увереннее. Теперь он почти что доподлинно знал, будто провидел будущее, что справится, что Проповедник, как бы сильно он ни мучил его мозги, уже не сможет превратить его в безвольного болванчика. Раньше ему не за что было цепляться. Но сейчас опора в том, внешнем, реальном мире была тверже и надежнее железобетонной сваи.       Тень-спрут негромко, басовито и смутно знакомо гудела. Гул этот хватал за самые кончики нервов, бил судорожным резонансом все тело.       - Морок, - Бродяга сказал это вслух, хотя и не собирался. Впрочем, мыслей здесь все равно не утаить.       - Не совсем, - густым басом, в тембр гулу, издаваемому спрутом, произнес Проповедник. - Если я тебя убью здесь, в обычном мире ты благополучно сдохнешь. Инсульт, к примеру. Или остановка сердца от острого нежелания жить.       - Так попробуй, убей! - почти выкрикнул он с бесшабашным вызовом. - Тоже мне, Архитектор Матрицы...       - К чему эта ирония? - тем же басом, лишь отдаленно похожим на его настоящий голос, спросил Проповедник. И только теперь Бродяга заметил: он говорит, не открывая рта, не шевеля губами. - Неужели ты забыл, как тебе было спокойно? Был ли ты одинок? Несчастлив? Ведь все, что терзает тебя сейчас, не имеет значения для тех, кто принял Монолит в сердце своем. Так было, и ты знаешь. И так может быть снова.       Спрут выпростал еще одно жадное щупальце, и оно, пресмыкаючись по полу, то останавливаясь, словно в испуге, то продолжая свой извивистый бег, устремилось к Бродяге.       - Ясно, - обрадовался он внезапной догадке. - Ты просто не можешь снова меня взять.       - Да нет. Могу, - Проповедник с деланным равнодушием пожал плечами.       Теневое щупальце вдруг рванулось вперед атакующей коброй, укололо Бродягу в голову - от острой боли он рухнул на колени. Быстро поднялся, одолевая слабость и писклявый шум в голове - пришлось собрать всего себя в один тугой ком из мышц и нервов.       Щупальце откатилось назад, остановилось поодаль, выжидая. Остальные ползучие отростки все пульсировали и пошевеливались.       - Видишь? - пророкотал Проповедник. - Совсем это не сложно.       А сам стоял застывший и пустоглазый, и даже, кажется, не дышал. Только тень-спрут за его спиной раздувалась, наливаясь, точно живым соком, густой тьмой.       Еще туже, сильнее скомкался Бродяга: снова уцепился за свежую память. За Дегтярева, замученного монолитовцами: вот, лежит он, уязвимый, беззащитный, в крови и колючей проволоке, но гордо лежит, не сдается. И образ этот колыхнул что-то внутри, и откуда-то вдруг взялись и силы, и воля, и ясность разума.       И - гнев. Холодный, прозрачный, как оптический прицел.       Щупальце метнулось было снова и словно обожглось - отпрянуло, сжалось. Но Бродяга не отпустил его. Сам подался навстречу, подставился, дал ухватить себя за мозги. И вцепился в него - так сука кобеля ловит, что и не расцепишь.       Спрут забился, задрожал, будто почуял неладное. Навалился всей своей темной массой, выдавливая Бродягу из его собственного мозга, всем своим существом желая обнулить, отформатировать дерзкого человека. И тем самым раскрылся, чего Бродяга и ждал. Он скользнул яркой искрой вдоль по щупальцу, упорно, точно лосось против бурного речного течения. Он уже был всего лишь мысль, ощущение себя, живой вирус.       - Давай, мужик, прижми гада! - Пес одобрительно взвыл, как футбольный фанат на матче любимой команды.       Он был рад любому бою, любому действию. Этот парень не любил лениться, но почему-то любил Бродягу - как собственное несостоявшееся будущее. Бродяга был по сравнению с ним форменный лох, но умел быть счастливым, а через него свою мелкую пайку счастья получал и Пес. Поэтому сейчас он готов был рвать за него глотки самым лютым монстрам - не из целесообразности, вовсе нет. И не потому, что жили они в одной голове. Просто ему нравилось чувствовать, болеть за кого-то, любить кого-то - неумело и оттого робко, боясь в каждом собственном чувстве ошибиться - и это была свобода. Его, блять, личная свобода, личный выбор без принуждения!       Бродяга на скорости воистину релятивистской - электроны летают скромнее - влетел белым катышком уплотненного света в дебелую, хотя и угловатую, без скруглений и радиусов, тушу спрута. Как в темный омут нырнул, обхвативши пудовую гирю. И спрут задрожал: сперва мелко, как в лихорадке, потом - эпилептическим припадком. Мощные спазмы геометрического тела пытались вытолкнуть Бродягу из чудовищного собрания плоскостей. А он держался - вгрызался в эти плоскости и углы, в эти прямые, и цель у него была одна: добраться до самого корешка, до сути. Он не знал, и даже не предполагал - просто остро ощущал, на грани между оргазмом и травматической ампутацией конечности, что должен, обязан распотрошить для себя саму суть этого отожравшегося хищного моллюска.       Бродягу рвало на части. Ему было сложно ощутить собственное «я» хоть где-нибудь, хоть в какой-нибудь определенной точке пространства. И в то же время он цеплялся не за себя - там, за слоями реальности, он чувствовал Дегтярева. Может, и не чувствовал, а всего лишь уверял себя, что чувствует - но разве не на этой непроверяемой антитезе зиждется любая вера?       Так вот: он верил не в себя, он верил в Дегтярева. В то, что майор обязательно выберется и раздаст всем сестрам по серьгам. Ну, или в случае с «Монолитом» - всем братьям по яйцам. А Бродяга ему поможет, чем сможет.       Новое знание, ощущение, новое единение вдруг охватило его. Он ощутил себя сразу десятками и сотнями разных людей, почувствовал себя Проповедником, и лишь спрут, хоть и обнажившись, высветившись, стоял над ним, недосягаемый и гордый.       Спрут этот был Монолит. Он всегда был Монолит. Он родился с этим именем из чаяний зеленых до соплей сталкеров. Он креп, рос, тянулся к одному сознанию, к другому, и те, кто его создал, наивные и восторженные, питали его своей верой. Они сами выдумали себе бога, и он, как бог, взял себе паству.       Долгое время он скрывался, мимикрируя под результат глупых, безответственных экспериментов проекта «О-Сознание». Собственное существование выдавал за удачные результаты работ молодых ученых, которые в пику «физикам» и «лирикам» выдумали себе название «ноосферщики» и паразитировали, неумные, на работах восторженного коммуниста Вернадского.       Счастье для всех и даром? Не-е-ет. Для этого существовала Зона - иное разумное. Зона швырялась чудесами, как пьяный Дед Мороз конфетами: а ну, налетай, ребятня! Кому тут бессмертие задарма? Юрочка, малыш, тебе? Ах, за тебя другой мальчуган попросил? А ты не стесняйся в следующий раз. Вот тебе персональная конфетка-чудо.       При этом наивном и расточительно щедром Санта-Клаусе Монолит всегда был этаким Гринчем: здесь, мать вашу, Зона, а не Диснейленд! И нечего сюда переть за халявными гиперщедротами!       Он набирал силу, набирал тех, кто будет питать его своей верой, своей готовностью служить. И до сих пор набирает. Немало их, кем-то обиженных, кем-то недооцененных, обнесенных пенной братиной жизни. Всем им одиноко, а Монолит предлагает равноправное - ну, почти равноправное - единение. В правилах его возвышать тех, кто искренне принимает его своим хозяином, тех, кто осознанно, не под давлением пси-поля, служит ему и считает это благом. Таков Проповедник. Таков был покойный Харон. Таков был Бродяга. Пока еще живой, но уже списанный со всех счетов. Уже - враг. Без права прощения: об этом Монолит устами Проповедника беззастенчиво врал. Он вообще любил обман, считал себя этаким трикстером, на манер покойного скандинавского Локи и дышащего на ладан индейского Ворона.       Сейчас Бродяга беспокоил его. Монолит был слишком самоуверен для настоящего страха, но беспокойство было: в кои-то веки его паства, проверенная, приобщенная, выходит из подчинения и бросает вызов Ему, который в данное время и в данном месте единственный, кто имеет право сказать «Аз Есмь!». Остальные - лишь отражения, бесправные проводники Его воли и многогранного разума.       Бродяга же смело вторгался в его сознание. Как равный. Мало того - как гневный равный, имеющий право на сатисфакцию. Откуда в этом червяке столько решимости, столько воли, столько нержавеющей кованной веры во что-то, чего Монолит, как ни силился, понять не мог?       А сейчас этот червяк по-бычьи, тараном проламывал его мудреную систему защиты.       Преодолел один барьер - страх.       Бродягу страх повязал по рукам и ногам, заставил утонуть в пучине злых кошмаров. Монолит швырял ему в сознание образы безвозвратно умершего на алтаре Дегтярева, застрявшего на полпути к патроннику последнего патрона, гранаты, сорвавшейся с чеки прямо в подсумке. Поковырялся поглубже в сознании дерзкого выскочки, выудил оттуда и воплотил в реальность картину скорчившихся на полу станции Янов бойцов его группы - они вот-вот станут настоящими, без натяжки, зомби, а перед этим испытают всю прелесть выворачивающей наизнанку адской боли.       Бродяга едва не зарыдал, - воля Монолита потихоньку начала выдавливать его, точно гниющий прыщ, - но вдруг решительно отмел сомнения и страхи. Ему было плевать на реальность. Реальностью теперь стало то, во что он сам лично верил. А он, черт возьми, верил в Дегтярева, и в то, что сегодня к вечеру, усталые, израненные, но живые и счастливые, они уйдут в прекрасный разноцветный закат!       Монолит пошевелил палачами, теми, что были ближе всего к распятому майору. Бродяга сковывал движения, и палачи, как и Проповедник, и десятки других рабов подчинялись неохотно, в них - Монолит это ощущал - зарождались собственные мысли. И хорошо, если мысли - нежелательные эмоции!       Бродяга стал пресловутой мошкой, влетевшей Господу в глаз и тем самым поколебавшей мироздание. Мизерный камикадзе, угодивший не туда и не вовремя. Маленький, слабенький, но уже бог-в-себе, как и всякий искренне верящий во что-нибудь человек.       Монолит зверел...       ...И Бродяга это чувствовал. Мало того, он знал, что монстр, набухший где-то в ноосфере вокруг самого понятия Монолита, боится его. Пожалуй, впервые за свою жизнь этот божок ощутил страх за свое существование.       - Сожри его! - в лихом азарте воскликнул из глубин сознания Пес.       - Сожру, - пообещал Бродяга.       И прокусил второй защитный слой. Там была похоть.       Его манили в сторону, в две стороны, в три - лишь бы развеять кинжально-острую решимость.       Манили уютные женщины с высокой грудью и крутыми, налитыми самой жизнью бедрами. В платьях до самых лодыжек, с рукавами, скрывающими плавность мягких рук, с глубокими декольте. Но Бродяга, до того считавший подобные вечерние туалеты верхом изящества, теперь видел: эти платья - словно тактические карты с направлениями ударов. Вырез вдоль бедра - туда должно устремить весь напор наступления. Вот декольте – сюда ладонь отвлекающим маневром. И руки, жеманно прикрытые тканью - они просто прячут несущественное, второстепенное. Здесь вражеские линии снабжения, узлы управления, рокады для отхода. Их очередь потом, после взлома главного узла обороны - туго обтянутого тканью сложного трехмерного объекта. Как три воздушных шарика, ухваченных за хвостики одной пястью. Два шарика - бедра, и один - живот, чрево, средоточие самого природного смысла женщины.       Манили девочки, едва достигшие возраста первых менструаций. Трогательно угловатые, порывистые, с округлыми по-детски личиками, с розовыми капризными губками, которые хотелось терзать до крови жадными поцелуями. Большеглазые, с не по возрасту пышными бюстами, или, наоборот, с маленькими, легко умещающимися в ладонь грудками, с сосками, прокалывающими ткань белых футболок острыми струями еще жидкого первого молока.       Пес рычал неразборчиво. Похоть распирала его, несла во все стороны сразу, к каждой девочке, к каждой уютной женщине. Он настолько поддался угару, что готов был изнасиловать сам себя - было бы чем и как.       А вот Бродяга крепился. Вымел решительным усилием из головы все эти образы, звуки, запахи. Решил, что нет их - а их же и в самом деле не было.       - Морок, - словно заклинание, пробормотал он, и уцепился за это слово. Морок. По-другому и не скажешь.       А морок тем временем вставал вокруг плотной стеной тел, изгибов, острых черточек, расшевеливающих самые затаенные струны: вот взблеск шального света на колючем юном соске, еще не успевшем потемнеть до шоколадной густоты. Вот медленно, дразня, промаячивший перед глазами треугольник коротких, щетинистых, но густых, как джунгли, волос на заветном перекрестье бедер. Вот темно-розовая кнопка в самом углу похотливо мокнущих, прираскрывшихся как для поцелуя губ - клитор.       - Морок, - снова сказал сам себе Бродяга, и, будто мантру, повторил: - Морок.       Он рванул вперед, на штурм следующего рубежа. Человеческие самки всех возрастов хватали приотставшего Пса за ноги и умоляли вернуться. Бродяге было плевать на них, и они это чувствовали: им тоже было плевать на Бродягу. А вот Пес едва не грыз себя за распухшие от семени яйца, скулил и орал: «Пять минут, рабовладелец! Пять минут!»       На излете второй линии защиты Монолит вздумал уцепить Бродягу через Дегтярева.       Не угадал. Знал, конечно, чем его можно прослабить, расшатать, но вот слепить достоверный образ у него не вышло бы при всем желании: он же так и не смог проникнуть в сознание майора, несмотря на пытки.       Хотя у него почти получилось, но вовсе не потому, что...       В общем, когда перед Бродягой предстал Дегтярев в жемчужном сиянии гладкой, цвета кофе с молоком кожи, стройный, обнаженный, с искристым блеском в глазах, он на миг опешил. Знал, что это просто галлюцинация, личная фантазия монстра, и все же не мог не восхититься. Ровно на секунду. Ровно до того момента, пока майор не подошел вплотную и не положил ладонь ему на пах. Искорки в его глазах превратились в омерзительный до тошноты огонь чистой, ничем не замутненной животной похоти. Дегтярев вмиг стал похож на стереотипного до карикатурности педераста, и Бродяга в отвращении подался назад. Едва не блеванул.       Хорошо еще, что у Монолита хватило соображения не вкладывать в уста майора что-то вроде «Пра-ативный». Тогда Бродягу бы точно вырвало.       Он снова скомкался до точки вокруг реального Дегтярева. Тот лежал прихомутанный и не мог даже шевельнуться. Кровь его растеклась по полу густой багровой лужей. Лицо на фоне алтаря и крови смотрелось особенно бледным. Бродяге даже показалось, что оно сияет прозрачной белизной, будто полная Луна.       Он скомкался. Собрал себя без остатка. От прелого кислого запаха из тяжелых, простроченных кевларовыми валиками ботинок до ощущения злой блохи, вцепившейся вдруг в мокрый от пота лоб, на самой границе волос, до занудливой тупой боли в натертом ремнями плече. И - ринулся. Ох, как он ринулся!       Он штурмовал Монолит с песнями. Песни эти были либо без слов совсем, либо глупые до безобразия. Припомнились и «Антошка» - про сельскохозяйственного дезертира, и «Наш паровоз вперед летит...». Раздухарившаяся память подкидывала, как дрова в печку: «Из-за острова на стрежень...» - и яркий образ одалиски, не приученной плавать; «Нам Сталин дал стальные руки-крылья...» - и тут же собранный на корабельных заклепках и дюймовых болтах прадедушка Железного Человека с четырьмя «наганами» в одной руке, трехметровой титановой шашкой в другой и двумя пропеллерами на плечах.       Браво, с лихим казацким посвистом, накручивая себя до веселой ярости, он прорывался через слоистые преграды, сплетенные из самых разнообразных эмоций и мыслей, образов и желаний. Он даже видел эти светящиеся разноцветные тенета - настолько их напитал пси-энергией отчаянно сопротивляющийся Монолит.       Власть. Ощущение власти - Монолит пытался раздраить его и этим.       Бродяга вдруг увидел прямо у своих ног величественный город до горизонта и дальше. И все это принадлежало ему. По его повелению каждый из жителей с радостью и обожанием в сердце вскрыл бы себе вены или бросился под поезд. Именем, которого он не помнил, но знал, что это имя - его, называли улицы, площади, детей. Он был неподсуден и всемогущ. Даже совесть, успокоенная властью и неуязвимостью, блаженно дремала, закрыв глаза на все, что происходит вокруг.       Бродяге было действительно хорошо, спокойно, и от ощущения острого счастья он беззаботно смеялся, примеряя на себя роль божества.       А над городом, в прозрачном солнечном небе, за россыпями птичьих стай и белыми росчерками реверсивных самолетных следов, выше самых высоких облаков, висело некое космическое тело. Огромный шар матовой тьмы, абсолютно, непроницаемо черный, он едва различался за голубым занавесом атмосферы, но присутствие его почему-то вызывало оторопь.       - Монолит, - догадался Бродяга.       Он понимал, что все вокруг, в том числе, и его ощущения - лишь иллюзия, втиснутая в его сознание. Сон, даже не принадлежащий ему. Но почему бы не остаться в этом сне? В конце концов, какая разница между реальностью и мороком? Ощущения те же, не отличить. Абсолютно те же.       Ну а как же Дегтярев? Его в этот сон не затащить...       - Привет, Бродяга, - вдруг раздался позади знакомый голос. - Я, как видишь, тоже здесь.       Майор, вполне одетый, стоял в отдалении, точно боялся нарушить незримую границу и шагнуть ближе: дистанция между хозяином и рабом. Бродяге такая почтительность польстила, впрочем, ненадолго.       - Ты не настоящий, - покачал он головой.       - А ты сможешь заметить разницу? - Дегтярев пожал плечами. - Да и так лучше, не правда ли?       Он склонил голову и мягко улыбнулся.       - Как - так? - спросил Бродяга.       - Теперь хозяин - ты. А я - при тебе. Ну, что скажешь?       Бродяга поморщился. Он не знал, какой Дегтярев вызывал у него большее отвращение: похотливый педик или этот, сдержанно-покорный, услужливый... сахарный какой-то.       - Снова перебор! - крикнул он в небо гигантскому космическому шару. - Хотя, признаюсь, я почти повелся.       И, снова собравшись в звенящую силой, злую точку, Бродяга рванул прямиком в окно, разбивая стекло, разрывая воздух, сминая и комкая в бесформенную массу весь этот ненастоящий мирок.       Все ближе была цель. Рушились преграды, образы и эмоции рвались, как гнилые тряпки. Бродяга продирался сквозь них, хотя сам не до конца понимал, для чего. Вот доберется он до Монолита, до его черной души - и что дальше? Изматерит до смерти? Сведет в могилу несмешными анекдотами? Или начнет нести ахинею, как в старом мультике про Волшебника Э-эх и говорящую рыбу?       Но было что-то необоримое в его решимости. Слепое, глупое - но могучее. Вера, пожалуй. И не в Бога, не в Дьявола, не в Монолит этот хренов. Бродяга просто верил, что сумеет спасти Дегтярева. Не может быть иначе. Разум, душа его категорически отвергали иной вариант.       Может, Зона гораздо сложнее, чем полагают ученые, сталкеры, скептики, оптимисты, мечтатели, прагматики? Взять хотя бы Оазис: здравомыслящие люди считали его выдумкой, а он взял и нашелся, так сказать, во плоти. Не потому ли, что находились чудаки, верящие в него? Здесь из веры кучки людей родился Монолит: страшный, властный, с претензией на роль локального божества. Так почему бы в Зоне не зародиться чему-то в пику этому чудовищу, только из Бродягиной веры? Почему бы не появиться светлому, могучему двойнику... Дегтярева? Да, почему бы и нет?       Красивая получается теория. Зона как инкубатор человеческих верований. Материализатор страхов и мечтаний. Полигон для начинающих богов. Нужно обязательно поделиться этой мыслью с майором: пусть на пару с Германом голову поломают. Глядишь, и Нобелевку свою на этом вымудрят….       Внезапно Бродяга остановился в своем головоломном полете, его развернуло из сингулярности в нормальный размер, да и решимость приугасла. Он заметно прослаб, точно виниловый шнурок над нагревателем.       Он снова был в доме. В том, который снился ему этим утром.       Обшарпанные стены, заклеенные пленкой окна. Картинки и занавески. Телевизор черно-белый. Скрипучая кровать. На полках старого советского шкафа - книги. Множество. Шкаф ими битком набит. И все разной степени потрепанности. Стол, накрытый белой, в сигаретных пропалинах, клеенкой. На столе - котелок армейский, кусающий руку жаром чего-то свежеприготовленного: картоха, не то жареная, не то тушеная. С мясом и золотистым луком.       За единственным застекленным окном виден зеленый ольшаник, кряжистые дубы, утоптанная тропка убегает от дома куда-то в самый лес, а рядом с тропкой - колодец. Темный от времени, но цепь на вороте новенькая, блестящая, и ручка отполирована от ржавчины частым использованием. Ведро оцинкованное, не помятое.       Зона. Выглядит, пожалуй, как всякий лесок в типичной сельской местности, но само ощущение... Вроде бы не видно ни аномалий, ни мутантов, а все же - Зона.       - Жрать будешь? - в дверях с мокрыми тарелками в руках появился Дегтярев. Живой, хотя и уставший, замученный. Движения скованные: явно мешает боль от не заживших еще ран. Но все же, несмотря на боль и усталость, улыбается с хитрецой, как обычно.       - Буду, - тихо ответил Бродяга.       - Куча вопросов? - Дегтярев поставил тарелки на стол. - Бывает. Я сам не сразу оклемался. Но теперь все хорошо.       - Что случилось-то?       - Все просто. Ты его, кажется, прикончил. - майор пододвинул ему тарелку с картошкой, исходящей ароматным до одури паром.- Рубай.       От одного запаха Бродяга расплылся в счастливой улыбке.       - Кого прикончил? - спросил он, переведя дух.       - Я так понял, Монолит собственной персоной. Жаль, конечно, что наглухо: интересный, мать его, феномен!       - Этот феномен тебя на строганину едва не пустил.       - Ну, не без этого, - пожал плечами Дегтярев. - Наука, она, зараза, требует жертв. Но все же обошлось: я жив, ты жив. А вот чудо природы - нет... Герман меня с дерьмом сожрет.       - А я, знаешь ли, рад! - заявил Бродяга. – С меня хватит.       И тут же кольнула шальная мысль, звоночек: «А действительно ли все так благополучно закончилось?»       - Выброс прошел, пока ты в отрубе валялся, - заметил, как бы между прочим, Дегтярев. – А тебя не кошмарило. Здорово же. Как вообще самочувствие?       Бродяга прислушался к себе – боли не было, даже головной.       - Как ни странно, бодр и свеж, как огурец на грядке, - он хохотнул. - И все-таки, где мы? Что вообще случилось? Ни хрена не помню...       - Километра три севернее Припяти. Лесничество старое. Место тихое, спокойное. Можно сказать, я его в наследство получил.       - Это как?       - Знакомый один хороший здесь жилье себе к пенсии готовил – домик в деревне, так сказать. Вот, умер, не дождался пенсии, а мне вроде как завещал. Ты ешь давай. - Дегтярев улыбнулся, привычно провел ладонью по его волосам.       Бродяга послушно принялся за еду, а майор рассказывал.       Что сталось с Монолитом, он не знал, хотя бы в силу того, что видеть это со стороны было невозможно. Лежал, примотанный «Егозой» к алтарю, почти терял сознание от кровопотери, и уже с трудом различал, что происходит вокруг. Просто в один момент палачи, а потом и остальные монолитовцы повалились, где стояли, и забились в припадке, похожем на эпилепсию. Кто-то довольно быстро оклемался, тут же начал стрелять в своих - клан жрал сам себя. Проповедник, до того торчавший соляным столбом напротив Бродяги, вдруг обмяк, ссутулился, достал из кобуры пистолет и пустил себе пулю в голову.       Бродяга же еще долго стоял, будто в землю вколоченный, и ни на что не реагировал. Дегтярев уже начал понемногу с жизнью прощаться. Глупо как-то: накануне победы. Но на помощь никто не торопился, да и не до них всем окружающим было: Проповедник застрелился, Монолит неведомым образом рассосался, вокруг - форменная бойня. И тут, как помнил майор, Бродяга дернулся, сделал шаг, другой на деревянных, негнущихся ногах. Глаза пустые, шалые. Подошел к алтарю и руками порвал «Егозу», как нитки. Только кожа на ладонях лоскутами пообвисла.       Бродяга глянул на свои ладони. Все они были в глубоких разрезах, кое-как, на скорую руку, зашитых. Узелки на швах противно зачесались.       Потом, по словам Дегтярева, он рухнул колодой и в сознание приходить отказывался категорически. Тогда майор взвалил его с грехом пополам себе на закорки, да и пошагал...       Бродяга слушал, и картины происходившего мелкими петардами взрывались у него в мозгу. Кажется, возвращалась память...       - Там еще... часовой был, у входа. Пацан совсем, - почему-то этот часовой, с которого он снял винтовку, казался чем-то важным, значительным.       - Начал вспоминать? - обрадовался Дегтярев.       - Так что с тем парнишкой?       - Не знаю, - ответил майор. - Внимания не обратил. Там вообще такое творилось...       - И все-таки что-то... что-то... - Бродяга задумался, пытаясь вспомнить. Но как тут вспомнишь, когда без сознания был?       Ощущение благостного покоя, облегчения сменилось смутной тревогой. Нет, все не так, как должно быть. Где-то они прокололись, что-то упустили. А то, что Выброс прошел без последствий, еще ни о чем не говорит.       Стоп! Бродягу ужалила внезапная догадка...       - Серый, а откуда ты знаешь, что причиной всего был Монолит собственной персоной? Помнится, мы такую версию даже не рассматривали.       - А ты болтал бы поменьше, - усмехнулся Дегтярев. - Я тут пока за тобой всякое говно выносил да повязки менял, столько всего наслушался, что прям хоть экранизируй. Забойное кинцо бы получилось.       Тревога схлынула, Бродяга облегченно выдохнул.       - Так ты думал, что все это не настоящее? - догадался майор. - Подловить меня хотел?       Судя по всему, обиделся.       - Прости, - Бродяга опустил глаза, уставился в щелястый дощатый пол, заметно загнивший на стыках.       - Понимаю, плохо, - Дегтярев присел перед ним на корточки. - Контачит. Но и ты меня пойми. Я, конечно, отплачу когда-нибудь. Но сейчас - тебе пиццу с четырьмя видами мяса? Или полный массаж спины с коррекцией позвоночника? Или, может, массаж простаты нетактильный?       На последнем не удержался - хохотнул: мол, во как загнул формулировочку!       Бродяга смотрел на него, искал какое-то несоответствие - и не находил. От этого раздражался, злился, но понимал: не прав.       - Ты просто скажи, ты - настоящий? Не надеюсь на честный ответ, но - вдруг?       - Да настоящий, дубина! - рассмеялся Дегтярев, поднялся, снова провел ладонью по его макушке.       Счастье... Действительно, счастье. Все сложилось. Те, кто был важен в этом раскладе, живы, даже здоровы с натяжкой. Нет чудища-Монолита, превращающего людей в злые марионетки.       Внезапно гавкнул Пес. Бродяга уже и думать забыл о его существовании, а теперь вдруг устыдился своей забывчивости.       - Не время расслабляться, долбаный ты криль! - заорал он в голове. - Счастья захотел, тля? Хрен тебе! Не выборол, не выцыганил, не высосал! С чего бы? Думай, мозга настольная!       Бродяга не знал, что правильнее: поставить под сомнение Дегтярева - или Пса? Пес-то гораздо больше подходит на роль шизофренического альтер-эго... Честного и непредвзятого альтер-эго.       - Что с тобой? - участливо спросил майор. – Давай, не молчи. Чем помочь?       - С ума сползаю, - нервно хихикнул Бродяга. - Ты настоящий? Или меня просто штырит?       - Штырит, - Дегтярев потупился, но тут же вскинул голову, тряхнул своей колючей шевелюрой, гордо заявил: - Но я - настоящий.       Пес снова ворвался в сознание. С ходу рванул зубами за зрение - сверкнуло в глазах; за слуховые нервы - уши взрезало игольно-острым высокочастотным визгом; за язык - рот наполнился тошнотворной маслянистой горечью.       - Окно, дебил! - заорал он в ухо, будто контуженный, собственного голоса не слышащий.       Бродяга рванул к единственному окну, еще сохранившему в ветхих рамах стекло.       - Куда, дурак?! - рявкнул Дегтярев командно.       А он все думал: отличная игра, товарищ Монолит, почти мат. И, вцепившись в подоконник до боли в кончиках пальцев, до мерзкого мясного треска в швах на ладонях, уставился в непривычно прозрачное небо.       Там, за пределами теперь уже нетронутой самолетами и птичьими стаями, облаками и мутными, мокрыми от паров ветрами атмосферы висел проклятый черный шар.        Бродяга увидел его и завыл тоскливо, словно издыхающий в морозную январскую ночь волк.       Обернулся резко - Дегтярев плыл, размазывался акварелью по прозрачному воздуху. На кровати, перепуганно, в панике вопил кот - тот самый, толстый, черно-белый.       - Пошел на хер! - гаркнул Бродяга в окно и снова попытался свернуться до бронебойной сингулярности.       Не получалось: расплывшийся майор, превращаясь то в Моржа, то в полковника Шульгу, то в язвительного Зверобоя, все тянул к нему руки и пытался тормошить.       - Бродяга, приди в себя! Тебя глючит! - орал многоликий Дегтярев.       - Да посмотрим! - он хватанул из кобуры на небрежно повешенной на спинку стула разгрузке револьвер - с истертым до матовой белизны в крапинку воронением «Ремингтон» прадедовской модели, сорок четвертого калибра. В Зоне таких не водится. Антикварная ценность. А в его фантазиях револьверов всегда было выше крыши. Любил он с детства вестерны. Еще один весомый фактик...       А вот Монолит по части оружия - полный профан, лох, типа демона Тэка: когда Бродяга выстрелил в майора, из ствола вылетела не пуля, а излишне пузатый, блестящий латунью патрон, с непробитым капсюлем и ненацарапанной нарезами гильзой.       Дегтярев поморгал удивленно и растаял в воздухе.       Следующий мультяшно-глупый патрон Бродяга выпустил себе в висок...