МоноХром. Амальгама

      Вот и все.       Монолит был перед ним – плотный черный шар, тающий в пространстве.       Бродяга не успел. Чуть-чуть не успел. Он понимал, что мог бы победить, уничтожить или хотя бы наглухо запереть этого монстра внутри себя, запечатать Дегтяревым, Зоной, своими парнями, уютным костерком и великим множеством мелочей, составляющих нехитрое, непритязательное счастье. Но Монолит гордо развеялся, рассыпался липкой угольной пылью...       А Бродяга вдруг оказался на его месте - прямо как в старинной вьетнамской сказке: победивший Дракона сам становится Драконом...       Он ощутил себя одновременно несчитанным множеством людей. В голову его ежесекундно вторгались иглами миллионы мыслей и образов, и некуда было от этого деться.       Он был пулеметчик на крыше «Прометея»: только что он усыпал пулями площадь во славу Монолита, а теперь не понимал, зачем вообще находится здесь. Не понимал, почему в руках его - пулемет, он же всегда тяготел к охотничьим дробовикам и пистолетам. Почему, черт возьми, пулемет? Он искренне расстроился, тем более что вдруг нестерпимо начала болеть голова, да еще и тоска навалилась - хоть вешайся. С расстройства дострелял всю, что была, патронную коробку прямиком в цветастое небо, отбросил горячий пулемет в сторону - тот зашипел на мокром рубероиде - и беззаботно закурил. Пошло все на фиг...       Он был снайпер: в двадцати метрах к востоку оборудовал позицию «второй номер», и ему, похоже, было начхать... Впрочем, нет. Он оглянулся, бросил быстрый взгляд поверх прицела - «второй номер», отгрызая себе нижнюю губу, бился в припадке. И он был враг. Почему? Вряд ли объяснишь. Враг - и все. А он привык доверять этому неоспоримому понятию...       Он был палач: его били судороги, и сквозь стекла противогаза он видел, как рука его помимо воли хватает остро отточенный нож и начинает кромсать его собственное тело. Сперва вены, потом - живот, и, в отчаянном предсмертном рывке, пока в руке еще оставалась сила жизни, в экстазе саморазрушения он оскопил себя...       Он был юнец: растерянный, трудно соображающий, что и когда нужно делать. Но жажда героизма - доказать всем! - толкала вперед, и юный монолитовец с гранатой без чеки в до боли сжатой руке прыгнул в мешанину сражающихся на ножах - стволы отброшены в сторону - братьев. Все они получили освобождение - осколки гранат, сдетонировавших вслед за первой, разбрызгивали уже не людей, а крупно накрошенный фарш. Хоть котлеты катай...       Он был Проповедник - и это было воистину страшно.       Боевая радость от пули, таранящей сердце или мозг врага, уже не была такой яркой. Чужие мучения больше не приносили удовольствия. Боль и унижение жертв и соратников не напитывали, как прежде, искрящейся силой. Старик, в которого превратился теперь сталкер Проповедник, желал смерти как свободы, единственно для него доступной.       Вот только Монолит не отпускал своих первосвященников за просто так...       Но сейчас на какое-то время место Монолита занял Бродяга - на секунды, высчитанные и отмеренные. И он хотел вытянуть эти секунды, доли секунды, сделать хоть что-нибудь, спасти хоть кого-нибудь. Он же точно так же мог остаться под неоспоримой давящей волей и до последней минуты считал бы, что это нормально.       Да, это было от Дегтярева: спасать, своей жизнью расплачиваясь за жизни других, практически чужих людей.       - Устал? - просто спросил он. Иных слов не нашлось.       - Устал, - кивнул Проповедник, уже не Монолит, не проводник злой воли - просто измотанный человек, неожиданно старый. Бродяга полагал, что ему нет еще и пятидесяти, но сейчас видел: ему далеко за семьдесят. Очень, пожалуй, далеко...       - Я пойду? - Проповедник выудил из кобуры «Беретту», повертел перед глазами, словно впервые увидел. - Жалко... Но по-другому... Сам знаешь... Спасибо тебе. И, Бродяга...       - Что? - шепотом отозвался тот.       - Будь счастлив, - сказал, широко улыбнувшись, Проповедник и вышиб себе мозги...       Бродяга пришел в себя посреди кинозала «Прометей». Тело Проповедника лежало в трех метрах от него. Серые ошметья содержимого черепа длинными потеками ползли по фанерным, советского образца, креслам.       - Мне жаль, отче, - неведомо почему сказал он. Вдруг показалось, что это нужно. - Спи спокойно.       Ни вины, ни нарушенного долга - просто искреннее сожаление.       Бродяга уже не был Монолитом. Общность с бесчисленными людьми исчезла, рассыпалась карточным домиком. Теперь он снова был собой и даже Пса внутри не ощущал.       А на алтаре рвался из-под злых проволочных стяжек майор Дегтярев.       - Иду, Серый! - спохватился он...       ...Дежавю...       Это все было. Там, с той стороны - было. Картинами ложных воспоминаний, но - было! Все до мелочи...       Бродяга засмеялся. Что ж, товарищ Монолит, поймай меня еще раз на том же самом!       Подошел к Дегтяреву, ухватился за бритвенно-острую «Егозу».       Кожа на ладонях «поползла», и это было больно. Боль тонкой струйкой, настолько тонкой, что походила на щекотку - ударила в голову. Бродяга готов был глупо захихикать, но сдержался.       Металл уперся в кость. Кость смяла его, закрутила острой стружкой. Внутри живых мышц, под живой кожей...       Он рванул «Егозу». Раз, другой. На боль плевал. Чувствовал, как под мясом ладоней, на костях слабнет потихоньку лютая хватка бритвенной проволоки... Кричал, и крик этот был вызовом - и себе, и Монолиту.       Когда проволока оборвалась, Бродяга рухнул на пол. Сознания не потерял, но от боли не мог уже соображать. Повалился - и завыл. Тонко, по-волчьи, как на луну выл он на свои ладони, превратившиеся в приклеенный к исцарапанным костям фарш.       Дегтярев с трудом поднялся. Кое-как расхомутал проволоку на лодыжках. Тоже изрезался, но не так страшно.       - Это все не взаправду, - Бродяга почти хохотал, готовый вот-вот сорваться в истерику. - Это, сука, Монолит, майор! Не верь ему!       Дежавю...