Middlemist camellia

За Дарака (или его самого), приписанного к Серенской и Ваэтрокской академиям, боялись настолько, что для его охраны отрядили одного из лучших солдат столичного гарнизона — Морати Лина, спокойного эльфа-южанина. Омега к стражнику привык быстро, хоть и знал, что погиб именно от его руки: он был куда мягче Десмонда и такого первородного ужаса не внушал. Ухаживал, когда Дарак был совсем плох, а после того, как юноша немного оклемался, иногда даже беседовал со своим подопечным. Первое время от бывшего королевского любовника ничего хорошего не ждали. Его поселили в отдельной анфиладе комнат в стенах Серенской академии, откуда ему строго-настрого запрещалось выходить. Дарак и сам не особенно рвался: что-то в нём надломилось после смерти. Он сам удивлялся изменениям: больше не хотелось ни мести, ни места в чужих постелях, где его видели только как красивую игрушку для удовлетворения взаимной похоти. Зеркал он теперь избегал: шрам, оставленный на щеке последним любовником, заставлял внутренности сжиматься от омерзения. Ему было страшно в тот раз. Страшнее было только умирать. Повторения больше не хотелось. Но иногда природа силой брала своё. Течка, самое лучшее доказательство того, что он действительно живёт, а не влачит жалкое подобие жизни, как какой-нибудь кадавр, едва не свела его с ума. Совсем короткая, продлившаяся всего сутки после полугодового перерыва, но при этом напугавшая бывшего герцога Тарского всё той же беспомощностью и жуткой обречённостью. Лишь потом до него дошло, что тут его насиловать никто не будет даже в том случае, если ему взбредёт в голову в таком состоянии выйти в зал. Тогда же он дрожал от одной только мысли о том, что придётся давать отпор учуявшим его потенциальным партнёрам, а сил нет даже на то, чтобы помыться. Отбиваться ни от кого, к счастью, не пришлось. За весь день его посетили только дежурный магистр и целитель. Убедившись, что Дарак чувствует себя весьма сносно, ему оставили еду, несколько пузырьков с лекарствами и удалились. Морати в тот день к нему заходить не стал, остался стоять на посту в коридоре. Остальное время Дарак, по распоряжению настоятеля храма Двух, шил одежду для бедняков, которые не могли ее купить и получали в обмен на мелкую работу для святилища. То, что сначала было повинностью, потихоньку переросло в единственную отдушину. Дарак стал позволять себе вышивать узоры на праздничных одеждах, для омег выбирал из привезённых отрезов ткань понаряднее, а из оставшихся лоскутков мастерил мягкие игрушки. Поначалу выходило неважно. Потом Дарак приноровился, и уже не мог сдержать улыбки во время работы: он мог только догадываться, о том как сильно ждали этих вещей и какую радость они приносили. Отец по его просьбе привёз мешок мелких серебряных монет, которые Дарак потом вшивал в пояса брачных одежд. По монетке — молодым на счастье. Спустя почти три месяца это стало традицией, а чуть позже Дараку пришло в голову и в уши тряпичных зверей подкладывать медяки. Совсем немного, мелочь, но её вполне могло хватить на кусок хлеба или на леденец. В целом Дарак, размышляя о своём нынешнем положении, находил его достаточно сносным. Если бы ещё его не так грызло одиночество… Оставленная всеми за ненадобностью дорогая шлюха, изменник и очень неудачливый несостоявшийся цареубийца. Даже умереть не сумел, как полагается. Нет, не стоило больше и надеяться на то, что хоть кто-то захочет принять его таким. Изменилось всё после одной престраннейшей лунной ночи. Дарак тогда проснулся от своего крика, что в последнее время случалось непростительно часто. Рывком сел на постели, крепко зажимая себе рот рукой и стараясь унять бешеную болезненную пульсацию кристалла в груди. Морати всё равно услышал его. Он, как оказалось, остался ночевать в соседней комнате, передав пост сменщику, а когда Дарак закричал — схватился за меч и ворвался к нему в спальню. В ночной рубашке, босой, растрёпанный, но собранный и готовый к бою. В другое время омегу бы позабавил такой нелепый вид эльфа, но вид оружия заставил его вжаться в спинку кровати и зажмуриться. К счастью, и Лину, и его товарищу хватило и пары секунд, чтобы понять, что никакой угрозы нет. Стражник, пожав плечами, вернулся на пост, Морати же опустил меч и подошёл к оцепеневшему от страха омеге. — Почему вы кричали, Дарак? В комнате кто-то был? Дарак отрицательно покачал головой, не отнимая рук ото рта. В горле у него стоял тяжёлый горький комок, и омега всерьёз опасался, что его вот-вот вывернет, как чулок. — Дурной сон? — Дарак кивнул, и эльф продолжил, — Зажечь свет, милорд? До рассвета ещё далеко, а так, быть может, заснёте. — П-пожалуйста… Дарак молча наблюдал за тем, как эльф зажигает свечи. Дышать и вправду стало легче. — Простите мне моё любопытство, но… Я могу узнать, что вам снилось? Мой младший брат тоже часто мучился от кошмаров, быть может… — Нет, Морати. Ты мне не поможешь… Я… Эльф опустился в кресло, выжидающе глядя на собеседника. В огромных миндалевидных глазах отражались отблески свечей. Казалось, Лин действительно может его понять, потому что сам пережил нечто такое, о чём было тяжело говорить. Дарак так и не выдавил из себя ни слова. Только и смог, что прикоснуться к рубцу на щеке. — Вас снова ранили во сне? Дарак вздрогнул и отвёл глаза. Смешно сказать: про то, что сердце ему теперь заменяет камень, он почти не вспоминал, зато лицо ему снова и снова вспарывали каждую ночь. Морати протянул ему кружку с водой: — Попытайтесь успокоиться. Сейчас вам ничего не угрожает, а утром расскажите о снах магистру, он придумает, что с этим сделать. Я буду у себя, если что-то понадобится- позовите. Морати ушел, а Дарак так и не нашел в себе сил сказать, что ему было страшно до смерти. Хотелось, чтобы хоть кто-то был рядом, чтобы спрятать в своих объятиях от всего мира. В эту ночь Дараку хватило и протянутой ему руки. Потом ему стало легче, гораздо легче. Нет, ни титул, ни сердце ему не вернули, серенские некроманты и целители по-прежнему осматривали его раз в неделю, он всё так же шил одежду для бедняков и вскакивал посреди ночи, разбуженный очередным кошмаром. Но теперь Дарак был не один. Он последовал совету Морати: рассказал о дурных снах лекарю и попросил что-нибудь, чтобы спать без снов. Выданная целителем травяная настойка, конечно, помогла, подарила ему искусственный ночной покой, но Дарак понимал — временно. Когда в подреберье наливается гнилью открытая рана, бесполезно пить болеутоляющие эликсиры. Кошмары, равно, как и боль — всего лишь последствия. Бороться надо с причиной. Меньше года назад некроманты и целители сутками корпели над его распахнутой грудной клеткой, сохраняя и поддерживая в нём жизнь и пытаясь заставить холодный камень заменить сердце. Дарак мало что понимал в магии и медицине, но прекрасно представлял себе, насколько тонкую и кропотливую работу пришлось проделать всем людям и нелюдям, поставившим его на ноги. Магия кристалла поначалу была нестабильна, и каждый закат солнца бывший герцог Тарский встречал с ужасом: Десмонд снова и снова накладывал на камень десятки разнообразных чар. Поначалу это было больно, невыносимо больно, но уже через пару месяцев Дарак совершенно неожиданно для себя понял, что сполохи чужеродного волшебства его больше не мучают. Зато мучает липкий удушливый страх. Мучает стыд. Мучает чувство вины. Будто камень не вставили в грудь, а наоборот, вынули, заменив его настоящим, живым сердцем, израненным и онемевшим. Лечить кровоточащую душу неожиданно для всех (Дарак подозревал, что в том числе и для самого себя) взялся Морати. Если бы стражник узнал, что делает для своего подопечного едва ли не больше, чем все целители и некроманты вместе взятые — не поверил бы. Эльф прекрасно знал: ему поручили охранять человека, который совершил покушение на короля. Именно он, выполняя свой долг, отнял у Дарака жизнь, но при этом совершенно добровольно стал заботиться о нём. И при этом ни разу не упрекнул, будто забыл о том, что охраняет распутного преступника. Даже осадил однажды своего своего сослуживца, неосторожно отпустившего в адрес Дарака сальную шуточку. Морати кормил его с ложки, когда Десмонд и Клайф были заняты, помогал менять повязки, успокаивал, когда он дрожал от боли и страха. Поначалу Дарак боялся, что с ним расправятся: он успел наделать немало непростительных ошибок и нажить себе множество врагов. Каждый раз, когда он слышал шаги за дверью или незнакомый голос, у него внутри всё холодело от ужаса. Особенно в те дни, когда решалась его судьба. Были и те, кто требовал немедленной казни, но Морати выполнял свои обязанности не хуже Стражей Чертогов: посторонних в комнатах некроманта Дарак никогда не видел, хотя знал, что стражников то и дело пытаются запугать или подкупить. Омега был несказанно благодарен хотя бы за то, что может чувствовать себя в безопасности. Ему не могли причинить вреда наёмные убийцы и обозлённые дворяне, но от воспоминаний и тяжёлых, муторных снов спасения не было. После переезда в Серенскую Академию Дарак каждую ночь просыпался от собственного крика и до утра мерил шагами комнату, давясь слезами. Снотворное помогало, но толку от такого сна… Наутро Дарак чувствовал себя так, будто вовсе не ложился. Он очень, очень устал. Порой Дарак жалел, что его вернули к жизни. Наверное, умереть было бы проще, чем продолжать жить… вот так. А потом вспоминал, как плакал над операционным столом отец, и ненавидел себя за слабость. Он не имел права сдаваться. Не после того, что увидел. Встреч с отцом он ждал, как праздника, наверное, впервые за обе своих жизни осознав, как скучает. Родитель привозил ему одежду, ткани, кое-какие украшения и самое главное — новости. После таких визитов Дарак чувствовал себя гораздо лучше, даже спал без привычных кошмаров. Однажды отцу пришлось отложить поездку на неопределённый срок: дорогу так размыло весенними ливнями, что колёса карет и телег намертво вязли в густой грязи. Дарак, конечно, расстроился, но днём раскисать ему было некогда: нужно было работать. В это время требовалось особенно много свадебных нарядов, и омега был только рад этому. Зато ночью… Он слышал свой крик, чувствовал, как по щекам катятся слёзы, но проснуться не мог. А потом ощутил, как кто-то поднимает его, как ребёнка, тормошит и зовёт. Морати разбудил его, и остался рядом даже после того, как Дарак вцепился в его рубашку и дал волю слезам. Потом, конечно, ему было мучительно стыдно за позорную истерику и недостойное поведение, но в ту ночь ему было плевать на всё, хотелось одного: выплакаться. Он даже не ожидал того, что его станут слушать. А Морати молча обнимал его за плечи тёплой, шершавой от мозолей рукой, вытирал слёзы и слушал. Слушал и понимал. Лин и раньше помогал ему успокоиться после кошмаров, но в ту ночь Дарак готов был целовать ему ноги. Омега изо всех сил пытался понять, почему эльф с таким участием отнёсся к нему, преступнику и распутнику, спрашивал, выпытывал, но Морати лишь уклончиво ответил, что знает, каково ему. И больше ни словечка от него добиться не удалось. Чем можно отплатить за нежданную доброту, и найдётся ли вообще ей цена, Дарак не знал. Случай представился совершенно неожиданно, когда ему позволили выходить во двор Академии. Сам двор представлял собой почти идеальный полукруг, изрезанный выложенными брусчаткой тропинками и кованными скамейками. Здесь почти круглый год было оживленно и даже в какой-то степени суматошно: гуляли парочки, бежали на занятия или просто по своим делам студенты, иногда попадались стражники, следящие за порядком. Дарак хоть и отвык за время своего затворничества от такого количества людей, все же наслаждался суетой, вдыхая свежий воздух и вслушиваясь в звуки, наполняющие окружающий его мир. Сегодня от идиллии его отвлёк подозрительный шум около хозяйственных складов. Дарак сперва подумал, что там ищет уединения одна из парочек — молодёжь давным-давно облюбовала этот угол. Он уже собирался развернуться и уйти, чтобы не мешать влюблённым, но где-то в самой подкорке тихонько звякнул тревожный колокольчик. Что-то с парой было не так. Бывший герцог Тарский слышал грозный голос и чьё-то срывающееся от страха сорванное дыхание и понимал — влюблённые так не общаются. Дарак решительно развернулся на каблуках и направился к складам, решив, что лучше извинится перед ними, если действительно поторопился с выводами, чем позволит случиться чему-то непоправимому. И когда он наконец-то увидел то, что именно там происходит, то почти перешёл на бег. Никаким согласием и уж тем более обычным милым воркованием и ласками там не пахло: невысокого щуплого эльфа-южанина оттеснял внутрь бета, судя по нашивке на рукаве, служивший в народном ополчении. Совсем молоденького омегу пытались досмотреть, а тот даже крикнуть боялся — только пугливо жал уши к голове и вскидывал руки, заслоняясь. Дарак знал этот жест, и потому окончательно убедился в правильности своего решения. Парнишка явно уже был знаком с такими неприятными вещами, как жестокость и насилие. Дарак знал, что так вклиниваться между беседующими некрасиво, но его это в тот момент волновало меньше всего. Он подбежал к омеге, схватил его за плечо и развернул к себе, не обращая ни малейшего внимания на изумлённого бету и подоспевшего ему на помощь альфу: — Селви, вот ты где! Я уже битый час тебя ищу, сколько раз повторять: жди меня у главных ворот! Так и знал, что ты опять заблудишься! Пойдём скорее, я покажу дорогу, мы уже опаздываем! Пожалуйста, не задерживайте, мы торопимся! — Нам приказано проверять всех приезжающих из провинции, — Дарак почувствовал, что от интонации подошедшего альфы по спине побежал неприятный холодок. Хотя, скорее всего, тот не имел в виду ничего такого, всего лишь исполнял приказ, — Так что вашему другу придется ненадолго задержаться. — Не придется. Мы, — с нажимом проговорил Дарак, — спешим к его сиятельству профессору Верль, и он сам его досмотрит, если возникнет необходимость. Или вы хотите, чтобы я привёл его сюда? И осторожно потянул омегу, стоящего за его спиной под локоток. Досада стражников была ему лучшей наградой за свой собственный страх. Но то, как опасливо смотрел по сторонам эльф, прижимая уши к голове, как цеплялся за лямку сумки, не смея выпустить, наводило Дарака на нерадостные мысли. — Так к кому ты шел, расскажи? Я, конечно, мало кого знаю, но могу подсказать, куда идти, — тихо начал бывший герцог, мягко отводя парня в сторону. Эльф был бледен до серости, а в огромных глазах стояло такое отчаяние, что Дараку захотелось немедленно отвести парня к себе, поделиться ромашковым чаем из своих запасов и клятвенно заверить, что теперь его больше никто и никогда не обидит. Себя бы ещё в этом убедить… — Б-брат… Я к брату шёл… — запинаясь, ответил юноша, как только немного отдышался и пришёл в себя, — Искал в гарнизоне, а там сказали, что его перевели сюда, кого-то важного охранять… Я пришёл, а тут… П-простите, я не представился… Маррисдрель Лин, господин. Я ищу Морати Лина, может, знаете? Я его младший брат, из деревни приехал, повидаться… — Да, знаю, нам по пути. Идём, я провожу тебя. Сказать, что Мори опешил, когда увидел входящих в дверь брата и Дарака — значит ничего не сказать. Сразу почувствовал, что что-то не так, когда обнял напряженного, встревоженного Маррисдреля и встретился глазами со взвинченным Дараком. Морати заинтересованно приподнял кончики ушей, надеясь на рассказ, но бывший герцог только покачал головой. «Не сейчас». Морати ушёл с братом, и весь оставшийся день Дараку пришлось провести в одиночестве. В общем-то ничего нового, он уже давно привык быть один, но теперь не находил себе места. Из рук всё валилось, не хотелось ни есть, ни пить. Все мысли Дарака были заняты двумя братьями-эльфами. Он даже подходил к дверям несколько раз, собирался наконец повернуть дверную ручку и присоединиться к Линам, расспросить их обо всём, что привело их ко встрече с ним. Омега волновался за Марри, хотел убедиться, что с юношей всё в порядке… Он так и не решился покинуть комнату. До него доносились отзвуки чужих голосов и тихий смех, и Дарак до слёз хотел хоть ненадолго стать частью чужой семьи, ощутить те крохи тепла, которых лишился по собственной глупости, но выйти к братьям он так и не посмел. Да и мешать им не хотелось. Линам явно было о чём поговорить, и Дарак в этой беседе был не к месту. Морати и Маррисдрель были связаны одной кровью и теплом семейного очага, а Дарака и старшего Лина связывали только долг и чувство вины. Ни к чему мальчишке было об этом знать. Маррисдрель уже перед самым отходом ко сну тихонько постучался в дверь к Дараку, попросился поговорить, но тот, почуяв, о чём пойдёт речь, сослался на нездоровье, попросил не волноваться о нем и идти ложиться спать — впереди у парня была долгая дорога обратно, и намаявшемуся за день эльфу нужно было как следует отдохнуть. Юноша за дверью, конечно, посокрушался о том, что разговор придётся отложить до лучших времён, но настаивать не стал. Бывший герцог Тарский слышал, как Марри легкими, почти неслышными, шагами покинул переход, отсекающий комнаты Дарака от остальных комнат этого крыла. К тому моменту, когда чужие шаги стихли, омегу и впрямь потянуло в сон. Он добрался до кровати, устроился поудобнее… Но поспать Дараку так и не удалось. Его, едва задремавшего, снова разбудил стук в дверь. Это было не робкое поскрёбывание Маррисдреля, да и лекаря сегодня Дарак не ждал. Стучался Морати, его он мог узнать из тысячи, хоть эльф и взял за правило представляться прежде, чем войти. — Это Морати. Морати Лин. Вы говорили, что вам нездоровится, целитель передал несколько настоек. Я могу… Вместо ответа Дарак поднялся с кровати, стряхнув с себя остатки вязкой дремоты и сам открыл дверь стражнику. Альфа вошёл внутрь, держа в руках поднос, на котором помимо крошечных, не больше мизинца, пузырьков с зельями, стояло блюдо, заботливо накрытое салфеткой. Аромат от него исходил просто одурманивающий. — Это брат принёс, — несколько смущённо пояснил эльф, — Пироги с ежевикой, родители передали… Длинные заострённые кончики ушей слегка порозовели и то и дело подрагивали. Морати явно собирался сказать что-то ещё. Что-то очень важное. — Марри рассказал мне о том, что сегодня случилось. Я поблагодарить вас пришёл. Дарак изумлённо вскинул брови. Поблагодарить? За что? — Я ведь просто его проводил, вот и всё, — пожал плечами омега, — Ну и охранника осадил, чтоб неповадно было… Он мог поклясться, что если бы прошёл мимо, то в скором времени сожрал бы себя живьём, а эти полные отчаяния огромные глаза преследовали бы его в ночных кошмарах до конца жизни. К счастью, для Маррисдреля всё закончилось хорошо, и на душе у Дарака было спокойно. Морати улыбнулся уголками губ. Горько, невесело. Дарак молча отступил в сторону, жестом приглашая эльфа войти. За гостинцы он был искренне благодарен, но Лин, кажется, собирался вручить ему нечто более драгоценное, и отказаться от этого дара омега не смел. Да и не хотел отказываться. Откровение на откровение. Справедливый обмен. Искренний. — Вы представить себе не можете, как много для него это значит. Марри ведь почти не выходил из дома до этой весны, альф боялся до смерти. Даже от отца шарахался. К нему и голос-то не так давно вернулся, а тут снова… — Он очень симпатичный омега, — негромко сказал Дарак, пристраивая поднос на прикроватный столик, где уже стоял кувшин с остывшим липовым чаем, которого как раз должно было хватить на двоих, — Я бы даже сказал, красивый. Тоненький, как весенняя веточка, нежный, а в глазах утонуть можно. Это у вас… — бывший герцог Тарский почувствовал, как у него розовеют щёки, но вовремя прикусил язык, с которого отчаянно просилось «это у вас семейное» и закончил иначе, — от природы. Особенно у омег. А к красивым цветам всегда тянется много рук. К сожалению, не всегда терпеливых и ласковых. Это… случилось во время войны, да? Яркие глаза Лина потемнели, как темнеет ключевая вода в бутылке из зелёного стекла от растворённого в ней яда. Над переносицей собрались складки: — Ублюдкам не нужна война, Дарак. Достаточно любого другого повода. Нас тогда ещё не коснулось. В деревне как раз День Двух отмечали, а Марри с друзьями в таверну пошёл. В первый раз одного отпустили. Брат на праздник приехать не смог, а мы с родителями заняты были. А потом приятель Марри прибежал к нам с другого конца деревни. Зарёваный, перепуганный до смерти, полуголый. Только и смогли добиться, что с братом беда. Как мы с отцом до таверны добежали — не помню. Марри в конюшню затащили. Праздник, шумно было. криков не слышали, а друг его со страху и не сообразил, к кому ближе бежать. Трое держали, один уже штаны стащил, пристраивался. Последнее, что я запомнил — хруст. Отец сломал челюсть тому, что был к нему поближе, а мне под руку подвернулось… что-то. Дальше всё как в тумане. Очнулся я только тогда, когда мне в лицо полведра ледяной воды выплеснули. Вокруг толпа перепуганных односельчан, напротив меня отец с тем самым ведром, белый, как полотно. А у меня в руках окровавленные вилы. Трое мертвы, последний, тот, что штаны успел спустить, подыхает у меня под ногами. Меня должны были казнить, но в последний момент помиловали. Отправили в рудники. Где-то полтора года я провёл там, а потом война докатилась и до нас. В первый бой меня отправили как пушечное мясо, в последний я уже сам вёл собственный отряд. А дальше всё как у прочих: ранение, конец войны и возвращение домой. Оклемался я быстро. Капитан замолвил за меня словечко, и меня приняли сперва в городскую стражу, а потом и в королевскую. Дарак молча слушал эльфа, склонив голову к плечу и изредка прикладываясь к кружке с холодным чаем. Другой посуды в комнате он не нашёл, и теперь подарок Рейнеке, разрисованный разноцветными летучими мышами, переходил из рук в руки. Сейчас это казалось ему естественным и, что важнее, удивительно правильным. — Ты жалеешь о том, что с тобой произошло? — только и смог спросить омега, когда Лин закончил рассказ. Эльф отрицательно покачал головой: — Со мной — не жалею. Будь я в силах вернуть всё назад — поступил бы точно так же. Или пошёл бы в эту треклятую таверну с ним вместе. Марри ведь после этого замолчал почти на четыре года. Альф и бет до сих пор боится. — Я заметил, — Дарак плеснул в кружку ещё чая, — Кто-нибудь другой за такой «досмотр» поднял бы такой крик, что на помощь сбежались бы даже покойники с ближайшего кладбища. А он молчит. Впрочем, так бывает: хочешь кричать, но понимаешь, что будет только хуже. — По себе знаете? — Мори подался вперед, протянул руку к лицу собеседника, но не коснулся. Дарак вдруг ощутил, что ему не хватает воздуха: воображение услужливо дорисовало и жест, и ощущение жёстких мозолистых пальцев на коже. Отвести волосы, прикоснуться к рассекающему лицо шраму. В тёмных глазах было столько участия и сочувствия, которых бывший герцог определённо не заслуживал, что омега был вынужден отвернуться: — Брось, Морати, не нужно меня жалеть, я такого не стою. Я начал спать с каждым, кому был хоть сколько-нибудь интересен — а интересен я был многим -, с тех самых пор, как вошёл в детородный возраст. И в отличие от Маррисдреля, это была исключительно моя добрая воля. Скажу прямо: слава безотказнейшей потаскухи гремела на весь королевский двор. Я и не отрицал, хоть и был в то время королевским фаворитом. Да и зачем было бы отрицать очевидное? В то время мне казалось, что будь на то моя воля, я бы с удовольствием раздвигал ноги перед каждым, кто захочет меня отыметь. И просил бы больше. Морати даже ухом не повёл. А вот Дарак почувствовал, как лицо ему заливает краска. — А что сейчас удерживает вас от возвращения к прежней жизни? Помимо ряда очевидных причин, конечно. Дарак хмыкнул. Такая формулировка показалась ему весьма забавной: — Что меня удерживает помимо камня в груди и армии магов во главе с вампиром-некромантом? Ты поверишь мне, если я скажу, что больше так не хочу? Репутация отца втоптана в грязь, я влачу существование подопытного кролика, и всё это исключительно моя вина. Клайф, который был и менестрелем, и дешёвой потаскухой, теперь замещает Уорвина на лекциях, чем же я хуже? Омега украдкой вытер выступившие на глазах слёзы и сделал большой глоток из кружки. На самом деле, он прекрасно знал, что намного, намного хуже, но боялся услышать это от Морати. — Вы пьёте чай из одной кружки с убийцей, Дарак, — Морати заглянул в лицо собеседнику, огромными, всё понимающими глазами, — И я, в отличие от вас, в содеянном не раскаиваюсь. И за то, что тогда спустил тетиву, я прощения просить тоже не стану. Я выполнял свой долг, защищал королей. Не мне вас судить. — Это… другое… — Дарак, уже ничуть не скрываясь, шмыгнул носом. Скрывать слёзы он уже даже не пытался. Морати был из тех немногих, кто ни разу не попрекнул его прошлым. — Это с какой стороны посмотреть, — эльф отставил в сторону опустевшую кружку и протянул омеге платок, — Как бы то ни было, нам обоим подарили второй шанс. Давайте им воспользуемся. Дарак не выдержал. Вцепился в Лина обеими руками и, умирая от стыда и благодарности, позволил себе разрыдаться. Тепло чужих ладоней чувствовалось даже сквозь плотную ткань рубашки. Дарак давился всхлипами, оправдывался, благодарил, но эльфу, казалось, не нужны были ни оправдания, ни благодарности. Морати молчал и баюкал омегу в объятиях, пока тот не успокоился. «Ты больше не будешь один, Дарак». Лин ни разу не произнёс этого на всеобщем, утешая омегу, но на эльфийском, одними губами, повторять не уставал. Дарак даже не понял, в какой момент осмелился порывисто поцеловать Лина. Это и поцелуем назвать было сложно — соприкосновение губ, бесплодная попытка понять истинность чужих слов и объяснить то, что не сумел сказать сам. Но каково же было его удивление, когда Морати подался вперёд… и ответил на поцелуй. Эта ночь, казалось, отпечаталась где-то в глубине души Дарака, рассыпалась праздничными кострами по заледеневшей душе, отогревая ее. Морати был терпелив и достаточно нежен, укладывая оробевшего омегу в постель. Проходился легкими поцелуями вдоль линии челюсти, пережидая волну робости и иррационально страха у Дарака, гладил, нежил и изучал, как чутко отзывается на ласки отвыкшее от подобного тело неожиданного любовника. А сам омега, только-только хвалившийся своими похождениями, не знал куда деть ноги и руки, больше мешая, чем помогая освобождать себя и эльфа от одежды, а от темного взгляда, пронизанного теплом, слезились глаза и в животе сжимался сладко узел. Впрочем, Лин никак не комментировал ни поспешность их отношений (а ведь узнай в гарнизоне про неуставные отношения — его легко могли лишить звания и выставить из королевской стражи), ни то, как стыдливо порой прикрывал глаза Дарак, словно бы ему действительно было не все равно, каким его видит альфа. Им обоим приходилось терпеть — Морати явно недоставало опыта в доставлении удовольствия омеге, пусть он двигался медленно и с небольшой амплитудой, практически не выходя из тела Дарака, они оба чувствовали, что даже с остановками, во время которых альфа замирал, пережидая волну возбуждения, уткнувшись взмокшим лбом в шею партнера, долго он не продержится. Так и вышло: совсем скоро Дарак почувствовал в себе пульсацию готового кончить члена и уже набухающий в основании узел и уже сам раскрылся сильнее, чтобы тот проник в него, запечатал, не давая Лину еще какое-то время оторваться от него. Короткий стон и долгий чувственный поцелуй подсказали ему, что он все сделал правильно. После того как сцепка спала, Дараку внезапно стало страшно, что Морати его оставит, уйдет, оставив омегу собирать осколки своего сердца, но альфа только коротко поцеловал его в губы, подтянул под бок и совсем скоро заснул, приобнимая нечаянного любовника за талию. Наутро, когда солнце начало пробиваться над горизонтом, Дарак попытался растолкать эльфа, но тот только отмахивался от него, недовольно дергал ухом и пытался накрыться одеялом, но бывший герцог был неумолим и щекотал чувствительный кончик перышком, невесть как пробившимся через наперник подушки. Не выдержав, Морати скинул с себя наглого омегу и принялся щекотать в ответ. Где-то между всхлипами Дарак внезапно понял, что счастье-то было вовсе не в короне, титуле и лебезящих придворных, а в заспанном, небритом и ставшем привычным эльфе, заставившем его задыхаться от смеха и утренней возни в постели, а не от страха, неизвестности и боли в сердце, которое сейчас заменил кристалл. Дарак пообещал себе, что изменится, чтобы больше не давать повода усомниться в себе, в том, что он сам достоин чего-то большего, пусть и лишившись титула. А еще для обоих Линов (особенно для Маррисдреля) хотелось сделать что-то в ответ, и, возможно, его богатый сексуальный опыт однажды найдет свое применение, чтобы помочь не делом, так советом, как побороть страх, поселившийся в душе эльфа-омеги. Они оба знали, что в этот час Дарака никто не мог навестить, если некроманты не сделали этого ночью, поэтому забыв про то, что надо скрыть то, что Лин до самого утра пробыл в покоях своего подопечного, а весь их вид кричал о бурно прошедшей ночи, альфа и омега вышли вместе, негромко переговариваясь. И замерли как нашкодившие мальчишки, заметив притулившегося на одной из скамей в коридоре Маррисдреля, увлеченно смотрящего в окно на что-то во внутреннем дворе Академии. Младший Лин чуть склонял голову набок, чтобы лучше рассмотреть происходящее и даже капельку краснел, будто увиденное полностью захватило его. Вскоре боковым зрением он заметил брата и его спутника, обернулся, и, сообразив, почему брат отсутствовал и по какой причине, мгновенно покраснел так, что его смуглая кожа стала напоминать переспевшую вишню: — Доброе у-утро… Я н-не нашел тебя, б-брат, и вот… Я не п-подслушивал, честно! — Это ты меня извини, Марри, я обещал проводить тебя, и задержался, а ведь тебе далеко ехать еще, — Морати и Дарак переглянулись, и оба подошли к омеге, намереваясь проводить его до до постоялого двора, откуда в сторону деревни, где проживало семейство Линов, в полдень должен был тронуться обоз. Дарак не удержался и чуть поотстал, чтобы узнать, на что так засмотрелся Маррисдрель. А посмотреть было на что: по утренней росе, вялых, еще совсем несобранных студентов, гонял, заставляя отрабатывать навыки парирования и ухода от ударов, декан кафедры боевой магии, высоченный эльф с гривой снежно-светлых волос, собранных в высокий хвост, серебристым пламенем вьющимся вокруг него во время движения (Дарак невольно отметил, что тот как минимум на пол головы выше самого рослого из студентов, а уж гордый разворот плеч и широкая грудь могли свести с ума любого омегу от пятнадцати до пятидесяти лет. Как и то, что у него в штанах, — подумалось ему, — у такого альфы как Варден Даллас, и детородный орган должен был быть соответственным). Впрочем, даже несмотря на все посетившие его мысли, он понял, что тесно знакомиться с ним желания не было, только крупинка радости, что Марри все еще не утратил призрачного чувства интереса к противоположному полу и может любоваться красавчиком — альфой хоть так, из окна. А вот его собственный интерес так и не пробудился и Дарак бросился догонять братьев, пока они не оставили его совсем позади.