Middlemist camellia

В последнее время Мирейн всё чаще и чаще ловил себя на мысли, что большая часть его воспоминаний о Сильфхейме, маленьком горном поселении дроу, где он родился и вырос, поблёкла, почти изгладилась, будто поверхность камешка, отшлифованного волнами Седого Моря. От его старой жизни в сером заснеженном мире, где ледяная пыль почти заслоняла солнечный свет, остались только ничего не значащие обрывки: пустые разговоры, короткие яростные схватки и вечный холод. Было и то, что Мирейн не позволял себе забывать. Дроу хранил и берёг в закоулках памяти те редкие моменты, когда его душу, сведенную судорогой отчаянной бессильной злости, обогревало тепло чужой ладони, крепко сжимающей его плечо, и свет едва заметных улыбок на обветренных тёмных губах соратников. Только тот день, когда у него отняли это слабое, будто пламя свечи на ветру, тепло, Мирейн помнил до мельчайших деталей. Потому что вслед за обжигающим холодом , сковавшим тогда его сердце, пришёл долгожданный живой жар. Мирейн не знал, почему солдаты дурборской армии напали на них, лишь предполагал, что небольшое поселение дроу в заснеженных горах могли принять за лагерь варваров. Впрочем, какой бы ни была причина, сути она не меняла: за то, чтобы их маленькое серое царство среди ледяных степей продолжило своё существование, всем, кто мог держать в руках оружие, пришлось стоять насмерть. Дроу во все века были известны, как умелые воины и могущественные маги. Мирейн не сомневался в том, что его народ смог бы отразить нападение дурборцев, не сомневался, что селение можно бы было спасти... Но тогда, стоя спина к спине с товарищами, он понимал, что для этого их слишком мало. Он не помнил самого боя, лишь звуки и ощущения: отчаянную злость,вой ветра, звонкие поцелуи стали со сталью, крики, тяжкие камни заклинающих слов, хлещущую по лицу ледяную пыль, холодные сполохи магии и липкое тепло чужой крови. А потом спину и левый бок обожгло ослепляющей болью... Краем уха он слышал, как капитан отряда отдавал солдатам приказ покидать разорённый посёлок, слышал тихий, едва уловимый плач детей и негромкие голоса омег... Мирейн улыбнулся уголками окровавленных губ, выдохнул легко: если есть выжившие, то отчаянная попытка дать отпор многочисленным дурборцам не прошла впустую. Он хотел было подняться, чтобы помочь раненым, но всё тело прошило вспышкой резкой боли, а потом над головой Мирейна сомкнулась темнота... Как слабо бьющуюся жилку на шее прижали чужие пальцы он уже не почувствовал. Очнулся Мирейн уже в повозке, укрытый шкурами, сохраняющими то тепло, что осталось в теле, почти лишённом крови. Он хотел было осмотреться, чуть приподнял потемневшие веки и едва удержался от вскрика, когда яркий солнечный свет больно обжёг непривычные к нему чувствительные глаза. Закрыться бы, руки вскинуть, да всё тело болью связано. Дроу тряхнул головой, пытаясь хотя бы закрыть лицо спутанными пепельными волосами, застонал негромко, силясь перебить голосом почти мучительные ощущения... И его услышали. Он ничего не мог видеть, лишь чувствовал сквозь одурманивающую боль, как чьи-то прохладные тонкие пальцы расправляют шкуры и почти невесомо ощупывают лицо, задевают подушечками кровавую корку на губах, касаются мокрых от слёз ресниц. - Солнце... надо же, угораздило забыть, - услышал Мирейн раздосадованный голос, а потом кто-то поднёс к его губам плошку с водой и, когда дроу утолил сжигающую горло жажду, укрыл его с головой, скрывая от раздражающего света. На слова благодарности сил не осталось, и Мирейн сумел лишь накрыть узкую прохладную ладонь своей, снова проваливаясь в милосердную вязкую темноту. Но его руку осторожно сжали в ответ, а затем по телу разлилось мягкое ласковое тепло чужой магии, успокаивающее болезненную пульсацию в ранах, убаюкивающее... Уже много позже он понял, почему тогда с ранеными были не только лекари, но и маги. Если бы не они, живыми до Ваэтрока добрались бы единицы. Целители вели ожесточённые бои за каждого из них, но для того, чтобы сражение со Смертью окончилось для них победой, было необходимо время. И эти драгоценные секунды чародеи обманом вырывали из костлявых пальцев. За его время сражались двое. То, что они близнецы, Мирейн узнал много позже, но если бы кто-нибудь сказал об этом страдающему от ран и ярких солнечных лучей дроу по дороге в Ваэтрок, он бы не поверил. Слишком разными они были несмотря на то, что делили одну душу на два тела. Он различал их по голосам и прикосновениям. Осторожные и точные касания длинных мозолистых пальцев, покалывание по краям ран, живой интерес и громкий голос - это Катар, старший из близнецов. Невесомые прикосновения одними только подушечками, понимание без слов, едва слышимый рассеянный шёпот, сонливость и мягкое обволакивающее тепло - Оссиан... Оссиан. Младший из близнецов, тихий и задумчивый омега оставался с ним до тех пор, пока Мирейн не оправился от ран настолько, чтобы подниматься с постели. Только плотную повязку, закрывающую глаза, снимать пока не спешили. Бэлетт, лекарь с языком острым, как бритва, занимался лишь его ранами, на хрупкие же плечи Оссиана легли все заботы, касающиеся зрения Мирейна. Омега промывал беспрестанно слезящиеся глаза дроу отварами целебных трав и постепенно, по шагам приучал к свету, каждый день заменяя повязку на более тонкую. Удивлённый дроу никак не мог понять, почему этим занимается маг, обязанности которого в отношении раненых заканчивались на помощи в преодолении пути до Ваэтрока. Ответа на этот вопрос ему не давал никто. А потом он просто перестал нуждаться в ответе. Их учили сражаться вслепую, и временную потерю зрения дроу трагедией не считал. Он легко ориентировался в пространстве, полагаясь на остальные обострившиеся чувства, даже умудрялся развлекаться, ловя бумажные комки, в шутку брошенные в него невольным соседом, молчаливым огненно-рыжим (насколько он мог видеть через тонкую повязку) лесным эльфом, с которым они успели сдружиться. Отсутствие голоса у последнего тоже не стало помехой: для того, чтобы понять, что хочет сказать Кеган, Мирейну вполне хватало его жестов. Но Оссиана дроу всем сердцем хотел увидеть. Увидеть, уловить каждое движение губ и глаз... Каждый раз, когда омега приходил к нему, он улавливал в его голосе светлую глухую тоску, встающую за каждым его словом, и всей душой надеялся узнать, что же терзает младшего из близнецов. А когда одним ранним утром, когда не проснулись ещё даже неугомонные птицы, Оссиан вывел его во двор и снял повязку, позволяя Мирейну увидеть догорающие звёзды и первые лучи восходящего солнца. И тогда дроу получил ответы на все вопросы. Он представлял Оссиана иначе. Более ярким, что ли... А теперь перед ним стоял худенький, хрупкий с виду маг с мелово-бледной кожей и такими же волосами, и единственным ярким пятном выделялся только знак мага: золотистая полоска от переносицы до кончика носа. Но больше всего дроу удивился его глазам. Неестественно светлые, пустые, с неподвижными зрачками... Оссиан был совершенно слеп. Омега тогда улыбнулся светло и грустно, плечами пожал, мол, хотел, чтобы хоть ты свет дневной увидел. Говорил что-то ещё, словами захлёбывался, да только Мирейн его уже не слушал. - Ты знаешь, какое оно - солнце? - спросил дроу, прерывая Оссиана. Омега лишь растерянно пожал плечами и отрицательно покачал головой. - Я никогда не видел настолько яркого света. - признался Мирейн, щурясь на алеющий горизонт, - В Сильфхейме солнце слепло от снежных бурь, здесь же мои глаза едва ли могли его выносить. Я помню, как ты закрыл меня от солнечных лучей, дав взамен то, что я тогда мог вынести и в чём нуждался: свой свет и тепло. Ты стал для меня солнцем прежде, чем я увидел рассвет в вашем мире, и нет той цены, которую я мог бы тебе за это заплатить. Если только... Тогда он коснулся тонких губ, раскрытых в немом вопросе, своими. И Оссиан ответил ему, скрепляя негласный договор поцелуем. С того самого дня сердце Мирейна лежало в ладонях слепого солнца. И дроу никогда не доводилось об этом жалеть. Ваэтрок называли Последним Приютом. Тёмные эльфы, выжившие в снегах, окрестили его Изломом, и с этим названием Мирейн был совершенно согласен. Прежняя жизнь здесь ломалась, перемалывалась в суете и бесконечных уроках, как в мельничных жерновах, изменялась до неузнаваемости и упрямо возрождалась из пепла старого мира. Мирейн раскладывал на столе инструменты, ожидая короткого резкого стука в дверь и улыбаясь уголками тёмных губ. Интересно, как Излом изменил юного принца?