Налево пойдёшь...

Клим собирал вещи. Неторопливо, отдавшись мыслям. Вспоминал, как всего час назад Родька опускался перед ним на колени, как сам он сжимал пшеничные волосы в пальцах, направляя и подсказывая. Грудь снова стекленела. Не верилось. Неужели всё это правда происходит и они сейчас уедут? Неужели всего и надо было, что забрать с собой этот тёплый лучик и не мучиться больше мыслями о скорой разлуке? И почему раньше не додумался… Титов добросил в сумку последнюю стопку вещей, застегнул молнию. Достал из-под кровати кроссовки, но надеть не успел — внизу раздались чужие голоса и грохот. Рванул на шум, как был, босой и с кроссовкой в руке. Сбегая по лестнице, он уже знал, кого увидит. Их оказалось пятеро: четыре парня и девчонка. Парни громили кухню, девица обшаривала холодильник и складывала продукты в плетёную корзину. Цыган сидел на столе, поигрывая пистолетом, и скалился. Родька лежал перед ним на полу, прикрыв руками лицо в крови. Заметив Титова на лестнице, цыган махнул рукой. Климу свело скулы от злости, прострелило током по нервам. Ладони сжались в кулаки. Захотелось, чтобы в них вместо никчёмной кроссовки оказалась монтировка из машины — крепко сжать её и вбить наглую цыганскую улыбку в череп. Эд предостерегающие покачал головой. — Без глупостей, папаша. Могу нечаянно и на курок нажать. Клим не сомневался — может. И боялся, что уже нажал, но Родька зашевелился. Убрал руки от лица и попытался встать, харкая кровью. Цыган резко спустил ногу со стола ему на грудь. Родион вскрикнул и снова затих. Его мучитель, сдавливая рёбра армейским ботинком, смотрел Титову в глаза. Клим мысленно дробил цыгану колено монтировкой, хватал за лохмы и со всей силы бил головой об пол. Каждого из них. Даже длинноволосую дрянь, рыскающую по шкафам. Его колотило от злости, но адреналиновый всплеск быстро прошёл, и сознание начал заволакивать страх. Клим задавил его усилием воли. Знал: нельзя показывать эмоции, иначе станет ещё хуже. Лучшая тактика для жертвы — вести себя спокойно и делать, что ей скажут. Надо уладить ситуацию мирным путём, остальное потом. Успокоить Родиона, найти врача, выследить, наказать — после. Сейчас — сохранять спокойствие. Клим бросил обувь на лестнице, вышел на середину комнаты и остановился напротив Эда. Не удержался, посмотрел на Родиона, бегло ощупал взглядом лицо — цел ли? Крови было слишком много, ничего не разобрать. Показалось, что левого глаза нет. Снова нахлынула злость, и руки неприятно задрожали. Мысли судорожно обрывались: «Суки! Суки. Ну какие же суки… Передушил бы всех. Нет, нельзя. Держи себя в руках, у него пистолет. Мальчику больно. Сделай что-нибудь». Титов выдохнул. — Отпусти его. Забирайте всё и уходите. — Здесь я ставлю условия, папаша. — Никто с этим не спорит. Будем считать это деловым предложением: отпусти мальчика и я скажу тебе пароль от кредитки. Цыган ослабил давление. — И во сколько ты его оценил? — На новый минивэн тебе точно хватит. Эд брезгливо отпихнул Родиона ногой. — Дешёвка. Где ключи от машины? Клим старался не смотреть, как Родион корчится на полу, держась за рёбра. — В сумке, наверху. Эд свистнул татуированного качка, заслал на второй этаж. Дрессированный бодигард вернулся со спортивной сумкой через плечо, вытряс на стол содержимое в поисках ценных вещей. Клим молча наблюдал, как в чужих карманах исчезают документы, телефон, карточки из кошелька, идёт по рукам приглянувшаяся одежда. Нацарапал на листке из планера все коды от карточек, даже не пытаясь обмануть. После ключей от машины на остальное было уже плевать. Хотелось только, чтобы они быстрее ушли и всё это закончилось. Девица собрала все продукты и отправилась обшаривать комнаты в компании сторожевого пса, сверкающего партаками на бицепсах. Цыган взял из корзины яблоко, взвесил на ладони и бросил Климу. — Поиграем пока? Ты держишь, я стреляю. Не обессудь, если промахнусь, практики маловато. Могу на нём потренироваться, хочешь? Ствол девятого калибра угрожающе уставился на Родиона, смуглый палец поглаживал курок. Клим стиснул зубы. Отвёл левую руку в сторону, положил яблоко на раскрытую ладонь. Рассуждал холодно — если цыган промахнётся, правой рукой ещё можно будет работать. Если вообще оставят в живых. Пока надежда есть, срываться нельзя. Эд медлил, долго ловил фокус, нарочно целил то выше, то ниже, играя на нервах. У Клима начала уставать рука. Напряжённые мышцы тянуло и жгло, по кончикам пальцев пополз холодок. Внезапно раздался громкий хлопок, но яблоко осталось на ладони, лишь качнулось, когда Клим непроизвольно дёрнулся. — Упс! Холостой, — цыган развёл руками. — Попробуем ещё раз. Теперь поставь его на голову. Клим испепелил его взглядом, но не шелохнулся. Он вдруг ясно осознал, что они не уйдут, получив машину и деньги. Наиграются и убьют обоих. А если так, то он не хотел терпеть эту унизительную муштру перед смертью. — Ну же, не стесняйся, будет весело, — глумился цыган. Клим сжал яблоко до хруста и опустил руку. По пальцам потёк липкий сок. — Нет. — Нет? Ты забыл условия, папаша. Мы всё ещё играем, а яблоко у тебя в руке, смекаешь? Клим, не думая, поднял ладонь на уровень сердца. В груди бешено стучало. Ему чудилось, что яблоко в кулаке дрожит от ударов сердца, и уши заполнил звон, словно пуля уже свистит в воздухе. Он остро чувствовал, как поднимается сладкий запах к носу и как вязкий сок затекает под ремешок часов, видел застывшие в воздухе пылинки и смертоносное дуло беретты перед собой, а за ним цыганский оскал на стоп-кадре. Уже не понимал, гнев, гордость или тошнотворная беспомощность заставляют его упрямиться, просто ждал. Цыган твёрдой рукой прицелился Климу в грудь, посмотрел в глаза — одна серая ненависть. Острая, как нож, приставленный к горлу. Эд физически ощущал напряжённую схватку взглядов. Казалось, он и незнакомец не застыли на расстоянии пары метров друг от друга, а ходят кругами, выжидая удобного момента для смертельного удара. Он не ощущал своего превосходства, несмотря на оружие в руках, и от этого сильнее хотел нажать на курок. Но сначала увидеть, как он сломается, затрясётся и начнёт просить пощады. Клим не хотел пасовать, цыган выжидал. Схлестнувшись в молчаливой борьбе, оба не заметили, когда в кухне вновь появился здоровяк с добычей в руках. Он в три шага пересёк расстояние до стола и встал между ними живой стеной. Наваждение сразу спало. Клим с опозданием понял, что заигрывал со смертью, проверяя цыгана на слабо, и даже не думал о Родьке в этот момент. Как пощёчину ощутил полуобморочный страх и отвращение к себе. Эд осознал себя проигравшим, но всё ещё был на взводе и продолжал целиться в Клима через препятствие. Процедил сквозь зубы: — Отойди. Здоровяк не двинулся с места. — Ну?! — Ты не можешь мной командовать. — Зато пристрелить могу. — Мы так не договаривались. Спустишь курок — будешь сам разгребать это дерьмо. Мы не станем тебя прикрывать. Эд опустил руку, зло выплюнул: — Ссыкло. Здоровяк подошёл к столу, забрал у цыгана пистолет. Положил его и телефон Родьки в корзину с продуктами, скомандовал: — Всё, уходим. Клим остановил его в дверях. — Мальчику нужен врач. Я заплачу тебе за звонок, только вызови скорую. — Дурака нашёл? Сам полечи, — парень сделал характерное сексуальное движение бёдрами. — Глядишь, до свадьбы заживет. И давай без самодеятельности тут, мы рядом. Мне твоя шкура не дорога, во второй раз я не буду его останавливать. Клим захлопнул за ним дверь и бросился к Родьке. Отнял трясущиеся руки от его лица, увидел разбитый рот и сомкнутые веки со слипшимися ресницами. Готовился к худшему, но глаз оказался цел. Ему лишь рассекли ударом бровь до глубокой раны. «Пистолетом, — решил Клим, поднимая мальчишку на руки. — Заживёт, но обработать всё равно надо». Родион был холодным, неестественно сильно перепачканным кровью. Она всё текла и текла вместе со слюной, и Клим чувствовал расползающееся тёплое пятно на своей футболке. Родька вцепился в его плечи, силился что-то сказать, но из-за судорожных всхлипов Титов разобрал только «так виноват» и «прости». Ему болью отзывались эти слова. Глупенький, маленький, натерпелся ни за что, ещё надумал себе… Клим отнёс мальчишку в спальню. Долго отмывал, переодевал, целовал красные от слёз глаза, всё уговаривал не винить себя, не переоценивать потерянные вещи. Утомлённый истерикой, Родька успокоился и затих. Клим наложил на рану лейкошов, как учили когда-то на курсах первой помощи, подсунул вместе с обезболивающим таблетку снотворного из своих запасов. Доставать пришлось из нового блистера. Оказалось, ни разу не открывал пачку с тех пор, как приехал на пасеку. От этой мысли было тепло и вместе с тем необъяснимо тоскливо. Родион свернулся калачиком, положив голову мужчине на колени, и вскоре заснул. Клим подложил под него подушку вместо своей коленки, накрыл одеялом и вышел из комнаты. Прислушался к звукам в доме — жуткая тишина, но беспокойство не отпускало. Всё думал, что они могут вернуться, ведь даже лица не потрудились спрятать. Ходил кругами по комнате с кочергой из камина в руке, выглядывал в окно: на берегу горел костёр, но минивэна и «Доджа» уже не было. К ночи костёр погас, стало совсем тихо, и Клим успокоился. Чтобы чем-то занять руки, начал наводить порядок. Методично, сдерживая ярость, собирал битую посуду в ведро, а целую в мойку. В процессе порезался осколком Родькиной чашки и сорвался: перевернул стол, швырнул в стену последнюю тарелку, рухнул на пол и обхватил голову руками. Его трясло от бешенства. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким униженным и беспомощным. С ними обошлись несправедливо, а он даже сдачи дать не смог. Не защитил ни Родиона, ни себя, ни имущество. Позволил забрать всё, не пикнув, даже отцовские часы. Дерьмо! Клим пнул подвернувшийся табурет. Дерьмо! Дерьмо! Хотелось выть в голос и рвать на себе волосы, догнать обидчиков, сделать что-нибудь. Впервые понял, как люди доходят до убийства, и почувствовал, что теряет контроль. Одернул себя: «Хватит, соберись. Он не должен видеть тебя таким». Снова заходил по кухне, нашёл в коробке с лекарствами пластырь и початую бутылку перцовки. Плеснул на порез, остатки выпил из горла, морщась от явного привкуса спирта. Отпустило, смог закончить уборку. На рассвете искупался в холодной реке, бесцельно постоял над чёрным кострищем, в котором ещё теплились угли. Грабителей не было уже давно, осталась лишь гора мусора на берегу, привлекающая мух. Клим засыпал песком тлеющий огонёк и вернулся в дом. Спать по-прежнему не хотелось. Проверив сопящего в подушку Родиона, решил починить мойку и перила, пострадавшие от налёта. Он не был уверен в своих плотницких способностях, привыкший платить за любой ремонт приходящему на час мастеру, но сидеть без дела казалось невыносимым. Клим обшарил ящики на кухне в поисках инструментов, проверил кладовую, обошёл весь двор, но, кроме отвёртки и набора гаечных ключей, ничего не обнаружил. Увидел с улицы фанерную заплатку в окне второго этажа и поднялся наверх. Дверь каморки оказалась заперта на два замка. Клим долго возился, вскрывая её подручными средствами, и всё это время нарастало неуловимо тревожное чувство. Он понимал, что никто не запирает рабочий инвентарь на несколько замков, но даже не догадывался, каково её предназначение на самом деле. Когда второй замок поддался, Титов почти передумал открывать дверь к чужим секретам, но любопытство пересилило. Он понял всё сразу, едва заметил в темноте знакомый указатель со стрелкой и несколько похожих за ним. Когда включил свет, уже ничего не удивляло. Ни запасное колесо от минивэна, ни школьный альбом, полный фотографий Родиона в обнимку с цыганом и девицей, ни груда забытых другими постояльцами вещей, небрежно наваленная в углу. Титов закрыл глаза, вспоминая очевидные вещи. — Чем ты занимался в такую погоду? Заманивал в ловушку. — Останься. Хотя бы до завтра. Пока они не увидят машину. — Ты скоро уедешь! Потому что станешь не нужен. — Что ты будешь делать, когда всё закончится?.. И дурак бы догадался — он всё знал. С самого начала ему было известно, когда и зачем они придут. И всё это тёплое, ласковое между ними — пустышка. Хорошо отрепетированная игра. Он просто увлекал и тянул время, пока ослепленный любовью Клим строил планы на совместное будущее. До этого момента было только враньё, а правда — вот она, всё время была заперта под носом. Клим с силой потер лицо руками, приходя в себя. Алкогольная дурнота подкатила к горлу со слезами. Мучительно хотелось закурить, но дежурная пачка сигарет осталась в бардачке машины. Даже этого лишился. Боже, за что? Ты не должен был больше ничего отнимать… За спиной послышались шаги и усталый голос: — Я же говорил, лучше сюда не ходить. — И правда… Даже про скелеты не соврал. Клим удивился, как спокойно это прозвучало и как странно не испытывать ненависти к мальчишке. Вот же он, виновник стресса и страданий, можно наброситься, растерзать, но желания нет. Сердце не верит, цепляется за возможность услышать оправдание. Может, не хотел, может, его просто использовали? Титов подошёл к Родиону, провёл пальцем по заплатке из пластыря на брови. С нажимом, зная, что больно. Сжал пальцами острый подбородок, поворачивая лицом к свету, чтобы видеть шрам. — Тоже его работа? Во имя чего такая жертвенность, а? Любишь его? Родион молчал, виляя взглядом, и Клим понял: никто его не заставлял. Он делает это добровольно и не в первый раз. Не хотел знать, само вырвалось: — Сколько уже? Сколько было до меня? — Ты другое, — договорить помешала ладонь, заткнувшая рот. — Хватит. — Клим отошёл, понимая, что не сдержится, если услышит ещё хоть одну лживую фразу. — Я могу уйти или даже не пытаться? — Клим, мы не звери… — Ну конечно, — Титов будто смягчился. — Вы хуже. Отвернулся от Родиона, ушёл в комнату, не чувствуя пола под ногами. Рассеянно собирал остатки вещей в сумку, комками, без присущей аккуратности. Всё ждал, что вот-вот проснётся, и медлил. Обходя дом в надежде найти хоть что-то ценное, до чего они не добрались, столкнулся на лестнице с Родионом, и осознание реальности наконец дошло. Родион стоял на пролёте между этажами, прислонившись спиной к перилам. Большой старый свитер с дыркой на плече скрадывал его фигуру, и от этого он казался совсем худым и беззащитным. Толкни с лестницы — весь переломается, как хрустальный. Клим старался его не замечать. Проходя мимо, смотрел в пол, а потому не видел слёз, от которых глаза стали зеленее травы, и мучительно стиснутый рот, которому Родька запретил издавать звуки, предпочитая давиться своей правдой. Увидел только поджатые пальцы ног, будто мальчишка терпит сильную боль, и никак не мог перестать думать об этом. Умом понимал, что потерпевший здесь только он, но всем существом по-прежнему тянулся к Родьке. Пытался найти ему оправдание, несмотря на обиду. Родька молчал, зная, что Клим уже ничему не поверит. Плёлся за ним, как привязанный, до самого порога. Не удержался, на выходе схватил за рукав. — Ты так и уйдёшь? — Извини, забыл заплатить за комнату. — Клим выдернул руку из слабого захвата, пошарил по карманам, спохватился: — Вот незадача — кредитку потерял. В машине поищи. — Клим… Титов не ответил. Поправил ремень сумки на плече и сбежал вниз по крыльцу. Родька беспомощно обнимал себя руками, смотрел ему в спину, судорожно пытаясь зацепиться за какую-нибудь идею, чтобы его удержать. Вспомнил, выскочил босиком во двор. — Стой! Спина равнодушно удалялась. — Ты обещал! Клим остановился. Родька весь напрягся, закусив щёку, кутаясь в нелепый свитер, и ждал решения, как приговора. «Вернись, вернись, вернись, — мысленно умолял он. — Пожалуйста, вернись». В груди что-то обрывалось, ныло, немело, пока он смотрел на замершую фигуру и гадал, куда Клим сделает следующий шаг. Титов повернул назад. Земля стремительно завертелась под его быстрыми шагами. Родька качнулся и схватился за перила, чтобы не упасть. На секунду ему показалось, что рука мужчины тянется к его лицу, чтобы ударить, но она лишь заправила за ухо волосы и погладила больше не улыбчивый рот. Родька коснулся тёплой ладони благодарным поцелуем, взял Клима за руку и повел за собой. Клим смотрел ему в затылок, механически переставляя ноги след в след. Ему хотелось, чтобы тишина перестала быть такой тяжелой и оглушающей, чтобы осталось хоть что-нибудь, связывающее его с реальностью. Половицы под ногами не скрипели, не было слышно ни звука шагов, ни дыхания — всё заглушил шум крови в ушах. Пальцы Родиона нервно подрагивали, сжимая его ладонь. Климу казалось, что его ведут на Голгофу, чтобы сделать палачом, и всё это было неправильно, невыносимо и больно. Уже в спальне, не выдержав, дернул мальчишку назад. Родька сразу обвил шею руками и потянулся к губам. Клим на полпути встретил поцелуй, от которого коротнуло в мозгу: губы мягкие, тёплые, но на вкус — металл. Закрыл глаза, падая, словно в пропасть, на застеленную кровать. Если он и знал, что это когда-нибудь произойдет, то иначе представлял, как это будет. Не думал, что с Родькой вообще можно так: без прелюдий, без нежностей, со стонами и вульгарно скрипящей от напряжения кроватью. Это не было похоже на неуспевающую распробовать ощущения молодость, не было даже близко к осторожному сексу с больной женой. Родион не просил прощения, не отдавал себя. Напротив, старался взять максимум. Он ластился к телу Клима, оплетая его руками, захлестывая ногами в жаркую петлю, так тесно, что Климу становилось тяжело двигаться. Гладил, сжимал до боли, до отпечатавшихся на коже ногтей. Старался запомнить как можно больше. Клим целовал его губы, мокрые ресницы, солёные виски. Прижимал к себе, одной рукой поддерживая под коленом, чтобы удобнее было скользить внутрь и наружу. Родька старался расслабиться, ощущая внутри чужую плоть, судорожно вздыхал, когда новый резкий толчок проходился по чувствительному местечку. Много раз пытался позвать по имени, объясниться, но так и не решился. Вместо этого крепко обнял, когда всё закончилось, и долго-долго не отпускал, слушая, как Клим потихоньку восстанавливает дыхание. Отдышавшись, Титов скинул с себя руки мальчишки. Хотел наклониться, смять напоследок ждущие поцелуя губы, но передумал. Молча собрал раскиданные по полу вещи, натянул штаны и вышел из комнаты, на ходу застегивая рубашку. Родька подтянул колени к груди, уткнулся в них лбом. Опухшие от слёз глаза снова защипало. Так и пролежал, пока не хлопнула, закрываясь, входная дверь.