Налево пойдёшь...

Спать в одной постели с Родькой оказалось неудобным занятием. Он говорил во сне, ёрзал, складывал на Клима руки и ноги или, наоборот, уползал на край кровати, перетянув на себя всё одеяло. Но не это было настоящей проблемой, понял Клим, когда активная ворочабельность привела мальчишку прямо к нему в объятия. Родька забрался под тяжёлую руку мужчины, протиснул коленку между его ног и уютно засопел в шею. Клим обнял его за талию, прислонился щекой к тепловатым волосам. Сердце тяжело и сладко ухнуло. Родька произнёс что-то невнятное, щекотно касаясь губами кожи, подёргал коленом и переместил ногу Климу на бедро. Стало совсем тесно. Титов чувствовал гибкое тело грудью, бёдрами, каждым участком кожи, которым его касался, и боролся с желанием уложить на лопатки, раздеть и зацеловать всего. Будить Родиона ради своей прихоти не хотелось. Титов терпел, мысленно уговаривая мальчишку не вертеться, но тот был глух к его мольбам. Более того, когда Клим изнывал от невозможности облегчить участь мучительного возбуждения, к которому привели получасовые шевеления Родьки, виновник положения проснулся. Осознав себя горячим со сна, под боком у возбуждённого мужчины, Родион не стал отодвигаться. Прижался губами к шее, погладил по плечу через ткань футболки, очертил пальцами ложбинку позвоночника от лопаток до крестца и даже решился опустить руку ниже. Тихо охнул, когда уже по его спине с нажимом прошлась большая ладонь и собственнически сжала ягодицу, почти целиком в ней уместившуюся. В живот упёрся уверенный стояк. Клим давал понять — детских игр не будет. Родька поднял голову, с вызовом посмотрел ему в глаза. Хотя Клим и не мог прочитать в темноте этого взгляда, он понял, что ему позволят зайти сколь угодно далеко, что от него ждут решительных действий. В следующее мгновение они уже целовались. Клим уложил Родиона на спину, пустился изучать любопытными пальцами выступы и впадинки на теле. Сначала через одежду, едва касаясь, настраивая на одну волну с собой. Потом настойчивее, наслаждаясь теплом и мягкостью кожи под ладонями. Родька вздрагивал и тянулся вслед за рукой, когда она находила эрогенную зону, постанывал в поцелуй, кусал губы Клима. Увещевал, уговаривал, требовал. Стащив с себя майку, вцепился в футболку Клима, тихо попросил: — Сними. Клим разделся, заодно стянул с обоих трусы. Прикосновение в абсолютной наготе было другим — обжигающим, тесным и очень интимным. Клим кайфовал от этих ощущений и боялся их. Боялся потерять контроль над первобытным желанием и сделать больно. Его вело, привычные границы стирались. Все чувства слились в одно, похожее на слепое наитие, которое направляло, заставляло снова и снова приникать поцелуем к мальчишеским губам. Родька был с мужчиной не впервые. Он не страшился происходящего, но безумно волновался, делая это с Климом. С таким взрослым, внимательным и таким… другим. Родька понимал, что в обычной жизни этот человек предпочитает женщин, и ему оставалось только догадываться, как у Клима получается касаться именно там, где хочется почувствовать его руки. Он замирал в предвкушении, когда сильные пальцы, продавив позвонки, спускались к ягодицам, но Клим лишь дразнил, раздвигая их, и снова уводил ладони к плечам. — Внизу, в спальне. Там всё есть, — попробовал намекнуть Родька. — У нас останавливались пары… Климу хотелось подхватить его на руки, снести вниз, бросить на постель и взять, как он просит, с силой втрахивая в кровать. Но начинать сначала в другом месте не было сил. Он перевернул мальчишку на живот. Родька прижался грудью к постели и отставил ягодицы, прогнувшись в спине. Истекающий смазкой член упёрся в одеяло. Клим скользнул кончиком языка по позвонкам и прикусил кожу на загривке. Хотел попросить, но получился приказ: — Сожми бёдра. Родька повиновался, уже плохо соображая, зачем. Титов проверил рукой — между ляжек достаточно тесно, гладенькие мышцы дрожат от напряжения, но плотно захватывают пальцы. Подушечками можно коснуться полных яичек, головка достанет тем более. Мальчику будет приятно. Родион всё понял и запротестовал. — Нет! Пожалуйста, Клим, не так! Титов не дал ему перевернуться. — Не сегодня, ладно? Торопливо лизнул собственные пальцы, мазнул слюной по члену и направил себя в узкое пространство между ляжками. Родька почти плакал: — Ты скоро уедешь! Ну пожалуйста… — Мы всё успеем, маленький, обещаю. Родька всхлипнул, ощутив, как между ног заскользила горячая плоть. Её приятно было чувствовать кожей, сжимать мышцами, воображая эти мощные толчки внутри себя. Родион закрыл глаза. Ласкающая ладонь сомкнулась на его члене, подчиняя движениям сзади. Влажная головка толкалась в яички, соскальзывая и дразня. На плечи искорками сыпались поцелуи. Он сильнее свёл ноги, пленяя пульсирующий жар. Клим прислонился лбом к его загорелым лопаткам, задвигал рукой быстрее, но кончил первым. Ещё твёрдый, упёрся головкой в яички, растер по мальчишеским бёдрам и члену собственную сперму, задал новый темп. Родька дотянулся рукой до промежности, собрал капли смазки и поднес ко рту. Ощутил запах Клима и вкус, от которого рот наполнился слюной. Облизал свои пальцы, думая о нём, втянул в рот. Поскуливая, толкался в кулак. Клим осыпал его ласковыми словами, и Родька кончил, со всхлипами, непривычно изливаясь крупными частыми каплями. Клим выдоил его досуха, зацеловал влажную от пота спину и лёг рядом. Долго гладил, унимая дрожь в коленках, и разминал забитые мышцы. Убаюкивая, не заметил, как сам провалился в сон.

***

Клим проснулся один, в обнимку с перекосившимся внутри пододеяльника одеялом. Родька ещё утром ушёл на кордон, оставив записку на кухне. Титов широко зевнул. Надо было вставать. Родион шёл пешком. Можно было взять велосипед, но в дороге хотелось подумать, так что он возвращался не спеша, придерживая за дно тяжёлый пакет с продуктами. Он не сразу заметил приближающуюся со стороны фигуру, а когда увидел, было уже поздно сворачивать на обходной путь. — Утречка, малой, — вчерашний цыган подкатил к нему на несуразном самокате с широкой подставкой для ног и большими колёсами. — Как дела? Как спалось? — Описал несколько кругов вокруг Родиона и преградил ему путь. — Чё ты такой необщительный? — Не мешай. Эд улыбнулся, отступившись. Едва Родька собрался пройти, резко катнул самокат вперёд, к пальцам ног в открытых шлёпках. Поджав губы, впился в Родиона взглядом и долго смотрел на него сверху вниз, прежде чем брезгливо сплюнуть на землю. — Трахаешься с ним, да? Родьку передёрнуло от неприкрытой злобы в цыганском взгляде, но виду он не подал. Пнув по колесу, обогнул самокат и пошёл дальше. Эд не стал препятствовать. Молча катил за ним по пятам и только у дома вдруг крикнул ему в спину: — Эй! Что ты будешь делать, когда всё закончится? Родька не обернулся. На углу шиповниковых зарослей налетел на Клима, не задерживаясь, пошёл к дому. — Что закончится? — Клим вышел из-за колючих кустов на дорогу. Эд показал фальшивую улыбку балагура. — Лето. Что мы все будем делать, когда закончится лето? Клим проводил его взглядом до реки и вернулся в дом. Родион бросил пакет на обеденный стол, уперся в него руками; красные яблоки покатились по столешнице и со стуком упали на пол. Родион не замечал, его трясло. Клим подошёл сзади, погладил растрёпанные волосы, шею, каменные от напряжения плечи. Мальчишка расслабился, позволил себя обнять. Клим осторожно спросил: — Боишься его? В затравленном «не знаю» распознал правдивое «очень» и начал беспокоиться. Он давно заметил, что Родьку нервирует присутствие большой компании рядом, но только сейчас понял, что ситуация становится опасной. Цыган не в первый раз провоцировал мальчишку на агрессию, но зачем — оставалось загадкой. Клим не хотел выяснять. Разговоры с пьяной толпой никогда не заканчиваются удачно, а затевать драку при ощутимом численном перевесе в пользу противника — самоубийство. Нужен был другой выход, и Титов его нашёл. — Давай уедем. Родион отчего-то снова напрягся, но Клим продолжал: — Завтра будем уже на море. Снимем домик на берегу, я буду готовить тебе завтрак. — Улыбнулся, дожал: — Ночью дам порулить. Поехали? Соберёмся за час. Родька ткнулся губами в ключицу, пряча стеснительную улыбку. Запустил ладошки под футболку Клима. — Давай за два?

***

Цыган подкатил к пляжу, бросил самокат на песок. Крепыш с квадратной головой сидел перед кучей хвороста, заготовленного на вечер, и ковырял палкой копоть на костровище. Эд со злостью пнул котелок с остатками макарон, присел рядом, закурил. Уничтожив сигарету, щелчком отправил окурок в хворост для костра. — Эд! Хабарики в пепельницу, договорились же! — возмутился Кит. — Шашлык куревом провоняет. — Забудь про шашлык. Собираемся. Вы с Михой стоите на стрёме, нам не нужны свидетели.