Игры марионеток

      Дождь сплошной стеной, лесопосадка оказалась значительно больше, чем думалось сначала и то, что называли «лесная дорожка» на проверку оказалась полноценной асфальтированной и целой дорогой, дважды петлявшей, но которая должна была вывести к федеральной трассе. Маше так думалось, но точно она не знает – навигатор для её авто был в смартфоне, а другого путеводителя у неё попросту не было, приходилось полагаться на интуицию. Хотя, откровенно говоря, ни о чем конкретном она уже и не думала, обессилено и бесслёзно плача, совсем не элегантно растирая тушь вокруг глаз и отказывалась хоть как-то загадывать на будущее. Рука Маши часто тянется к шее – ей катастрофически не хватает воздуха, то ли из-за поднятых стекол, то ли потому что сама по себе боится сделать хоть один глубокий вдох, который, как она отчётливо понимает, перерастет в неуправляемую истерику. Оглушенная, она даже не замечает, что беснуется ливень, закрывает ей обзор вокруг, а частую, глухую дробь капель принимает за своё сердцебиение. Конечно, её сердце бьётся часто, оно может остановиться, выскочить в любой момент из груди, вон как саднит, как дышать нечем…Но тут деревья поредели, показался просвет и несколько раз подпрыгнув, автомобилю бежать бы ровно, но Швецова ударила по тормозам. Сил не было разжать пальцы, отпустить руль. Если она сейчас поедет дальше – назад пути уже не будет. Она, Мария Сергеевна Швецова, старший следователь района, полковник юстиции, без малого прокурор района, заслуженная-презаслуженная, обладательница всего-на-свете в профессии, матерая и стервозная – сдаётся, предаёт. И кого? Того, кого наконец обрела, смысл жизни её сейчас. И себя, конечно себя. Завыла, по-бабьи, в голос, как будто хоронила уже. И вдавила педаль газа в пол, чуть не влетев на второй полосе трассы в «скорую» с «люстрой», вырулившую на лесную дорожку к посёлку. Конечно, там ведь шла операция, врачи нужны…       Скорость под «сотню», из разрешенных семидесяти. Она чётко выполняет волю своего мужчины – попадает на камеры, наплевав на штрафы, обеспечивает себе алиби, спасает свой зад. Пока Кораблёв под ударом, в прямом и переносном смысле. И всё с ней будет хорошо, а Лёня может присесть на пятнашку, может не пережить следствие. Всё может быть – кому, как не Швецовой это знать… Рука интуитивно тянется к телефону, хочется куда-то позвонить – ему, Виктору Ивановичу, Феде… Хоть черту лысому… Умолять о помощи, угрожать, узнать. Но невозможно! Смартфон забрал себе Кораблев. Забрал, лишил, ради её спасения, совершенно не подумав, как это будет для Маши, как она сможет пережить очередную его жертву ради неё. Зная замечательно, что – Швецова ему это точно, своими действиями, готовностью доказала – зная, что Маша не справится. Та, былая Швецова, вывезла бы, а родившаяся буквально месяц назад, уязвимая от своих чувств – обречена, помощи ждать не от кого. Одна, осталась одна, никого. Отчаяние!..       А на губах – ещё воспоминания о нём и волосы ещё влажные от дождя, их разделившего. Запомнить бы каждую последнюю секунду вместе, ведь могут больше и не увидеться. Его слова, что-то складное, поэтичное, лишь бы вспомнить, это очень важно. Несколько раз проговорив про себя, Швецовой удалось. И случайно найденный в автомобиле свой старый смартфон, и появившийся интернет – всё сложилось. Оказалось, что песня какого-то давнишнего, непопулярного исполнителя. И голос похож на кораблёвский, те же нотки кошачьи. Слова же изрезали душу – он прощался с ней…       Заслушавшись, от избытка переживаний Швецова не заметила автомобиль, пошедший на обгон. Удар в сторону водителя, разбитая дверь, кювет… Кораблёв был бы Машей доволен – она обеспечила себе стопроцентное алиби.

***

      Первые сутки в ИВС Лёня не помнил, точнее – не хотел ничего. Болело травмированное тело, хоть врач его и осмотрел, но то, что не надо было и уже не перед кем было храбриться, дало о себе знать – Кораблёв постанывал и при первой же возможности проваливался в тревожный сон, который давал ему, тем не менее, отдых. До первого допроса следователя (а это, как подсказывал его опыт, произойдёт не раньше конца вторых суток) Лене надо было решить, как вести себя, какую версию принять и что говорить. Главное – чтоб Маша не пострадала, никак не проявилась в деле. От одного воспоминания о ней заныло сердце – уже успел соскучиться, захотелось её обнять, поцеловать. Фантастика всё же! Ленька Кораблёв знает, как это – губы Швецовой, изучил её и почти заполучил, а тут такая ситуация… Ради неё надо выйти как можно скорее, но положение, по-честному, было патовое. По примерным подсчётам, по количеству эпизодов и по тому, что он всё берёт на себя, Кораблёву грозило максимально. Если, конечно, следак сможет раскрутить всё дело и установить обстоятельства, а без свидетелей (а живых вроде и не осталось) это почти невозможно. Значит, нужны его показания, его чистосердечное, но знать бы, в чём признаваться. Итог один – по чётким уликам подписываться, по другим – играть в несознанку. Пусть копают, а там, может, и Маша как-то поможет. Хотя…Что значит «как-то»? Она обязательно найдёт возможность его спасти. Придёт к нему сюда и предложит идею. Поскорее бы пришла… А если его посадят всё же – она будет приходить к нему на свидания. А можно ведь ещё попробовать тогда… Вот все по обе стороны преступного мира удивятся, узнав, что майор Кораблёв и следователь Швецова поженились прямо в тюрьме. Глупая, бредовая мысль Лёню повеселила, и он провалился в очередной глубокий сон.       Под конец первого дня Кораблёву предложили адвоката – хохмы ради он согласился. Парнишка в костюме был явно удивлён количеством эпизодов, но Лёня для себя из беседы почерпнул важное – что дело двинулось бодро, многие экспертизы уже заявлены и даже проводятся, и дело вообще на контроле у Самого, работают две следственные группы. Но нужна была ему только одна информация – что нашли в его автомобиле, от этой находки зависело всё его общение со следователем.       Прошёл первый допрос, потянулись следующие. На удивление, следователь оказался адекватный, опытный, в меру хитрый. Кораблёву удалось установить с ним контакт, несмотря на то, что приходилось играть в «кошки-мышки». На третьем или четвёртом допросе, уже в СИЗО, когда Лёню официально взяли под стражу, Анатолий Иванович неожиданно спросил безо всякого официоза: «Кто же тебя надоумил, майор, на всё это дело?» – и Кораблёв заметно напрягся. До этого шли доследственные, оперативно-розыскные экспертизы, его знакомили с результатами, удавалось затягивать время, ждать, интенсивно думать, как хоть немного скосить себе срок, и на любой прямой вопрос следователя отвечать уклончиво, в своём Кораблёвском стиле или даже играть в амнезию. Но после этого вопроса надо было начинать действовать, но сил не было. Вообще, дела у Лёни в последние дни шли из рук вон плохо, его захлестывало уныние. Почти две недели он был под следствием, устал, подводило здоровье. Начальство его не бросило за прошлые заслуги, участвовало. Федя и Оля – через них он держал связь с внешним миром – баловали передачками, организовали замечательного адвоката, просто рывшего землю. Но Лёня ждал другого. Двенадцать дней и ночей он не видел, не слышал Машу. Напрямую звонить ей с ИВС или СИЗО было слишком заметно и опасно для них обоих, надо было выдумать причину звонка, который в любом случае прослушивался. Сама она не звонила, не пришла на свидание ни разу, не написала письма, не передала ничего ни через адвоката, ни через Курочкина. Где она? Что с ней? Разлюбила? Забыла? И это было мукой для Лёни – спросить у кого-то о ней, даже у Феди, значило бы подставить (ведь прослушивались все помещения СИЗО), не знать о ней – подобно смерти. А предположить, что она его бросила – хуже смерти. Было плохо так, что даже в какой-то момент абсолютного отчаяния, глубокой ночью Кораблёв уже решился – наутро признаться во всём, навалить на себя все эпизоды и оказаться в тюрьме почти до конца жизни. Он постепенно терял желание жить. – Так кто тебя надоумил, майор? – Никто, господин следователь… – Леонид Николаевич, я не первый год тут сижу, ты не первый год погоны носишь, мы друг друга понимаем… Я понимаю, что тут схема, но на меня никто не вышел – значит, не такая и крупная. Но многоходовка непростая. – Анатолий Иванович, давай ты будешь расследовать дело, а не лезть в политику. Ты меня посади уже, и я пойду. – Ты сидеть хочешь? Или жить не хочешь? – Не знаю… – Давай тогда на чистоту. На тебе официально два убийства – Павла Масловского и его охранника, из твоего табельного. Николая Рыбника сбили насмерть на твоем автомобиле, руль чистый, в других местах – твои отпечатки. На месте – побоище, восемь трупов. Может, ты уже всех их на себя возьмешь? Что скажешь? – Скажу, что хорошо, что не наш район, много было бы волокиты по делу бумажной… – Не паясничай! – Ладно. Я начну заново, в десятый раз. Нужного нам числа я прибыл по своей инициативе к дому Павла Масловского, потому что он был в разработке по делу, которое расследуется моим оперативным отделом. Там, в поселке, я встретил Марию Сергеевну Швецову, она там была не по делу, у её знакомых там строится дом. Мы поговорили, она села ко мне в авто подзарядить свой телефон, мы продолжили беседу. Но тут к дому Масловского подъехал экипаж ГАИ и началась перестрелка, я по долгу офицера подключился, и дальше всё как в тумане… Рыбника сбил случайно… Мария Сергеевна оставила у меня в салоне свой телефон и пиджачок – женщины забывчивые создания, и, наверное, уехала. – Какой пиджачок? Ты ведь читал акт осмотра автомобиля… Не было ничего! Или было? – Не помню, путаю, значит… А у самого Лёни аж отлегло. Значит, не попала к следствию запись с диктофона Маши. Только имеет ли это значение сейчас?.. – Ты пользуешься тем, что мы её допросим не можем? Сердце после этих слов упало куда-то вниз у Кораблёва, но надо держаться… – Почему же? Поговорите с ней, Мария Сергеевна – отличный собеседник… – ДТП!       Кораблёв дёрнулся всем телом и резко встал, потом обессилено упал на стул. Так вот почему Федя никак не отреагировал на тихий вопрос о Маше. Вот почему её не было, значит, не забыла его. Просто она… Она… Она… Леня пытался задать самый важный и сложный вопрос, но язык не поворачивался… – Ты так своей пальбой напугал женщину, что она мчалась по федеральной трассе на сотне километров, и её подрезал какой-то идиот, улетела в кювет и перевернулась. Да жива она. Десять дней провела в больнице, вчера вышла и просилась к тебе на свидание, но мы не смогли найти окно. А сегодня уехала в командировку в Москву. Так что, подождём. Устроим вам очную ставку…       Последнее Кораблёв не слышал категорически. Теперь он хочет жить! Маша хотела прийти к нему, она – рядом с ним, она – жива. Надо бороться!

***

      Сам  момент удара  Маша не видела, среагировать почти не успела,  сумев только в последний миг выкрутить руль вправо. Автомобиль резко  ушёл в сторону, перемахнул на излёте обочину, перевернулся на возвышении через крышу и встал-таки на колёса  в кювете. Благодаря ремню Швецову не выкинуло  через стекло, только  болезненно  приложило к злосчастной, уже деформированной двери водителя, с каким-то непонятным хрустом. Из  салона  Маша удалось выбраться самостоятельно, но на это ушло минут десять – проверяла свою подвижность.       Вокруг смеркалось, на дороге  столпились зеваки, кто-то, приметив её, побежал  навстречу, хотел помочь. Швецову пошатывало, болело ушибленное плечо и дико хотелось пить, подозрительно кружилась голова. Прибывшие ГАИшники выполнили свою работу на «отлично», видимо удостоверение следователя качественно их замотивировало. От госпитализации по скорой Маша даже и не попробовала отказаться, отчётливо понимая, что с ней что-то не то.       Наутро уже назначенный Маше лечащий врач её «обрадовал»: сотрясение всего организма, подозрение на ЧМТ и перелом позвоночника, а значит больничная койка на ближайшие десять дней минимум, необходимо наблюдение и обследование. Сразу после обхода врача в палате у Швецовой можно было бы открывать филиал  Следственного комитета. Маша дежурно улыбалась, благодарила всех посетивших за заботу и внимание, но постоянно следила взглядом за Виктором Ивановичем, мерившим шагами помещение и периодически застывающим у окна. Под конец часов посещения в палате остался только Ковин и Федя. Когда за последним гостем закрылась дверь, Курочкин, всё это время сидевший молча, встал со своего места и, будто смущаясь или боясь, подошёл поближе: – Мария Сергеевна, здоровья Вам, конечно, но  тут такое дело… Наш с Вами Леонид Николаевич… – Федор Михайлович, иди! – Я хотел сказать Марье Сергеевне… – Иди!!! – разъяренным львом взревел Ковин, Швецова дернулась  всем телом, запустился импульс боли. В мгновение ока в палате остались двое. Тяжело сел прямо на Машину койку, всей пятернёй пригладил седой «ёжик» на голове, замурлыкал: – Он уже в ИВС, следователем поставили Толика, Анатолия Ивановича. Знаю его лет сорок, толковый, смышленый, распутает. – нервно-истерично засмеялся. –Что вы там наворотили?  Восемь трупов! Восемь!!! Толик мне рассказывал – волосы дыбом встали. Спрашивает: «Что за 90-ые вернулись? Бойня!», а ему «Это моё дело, мой Кораблёв, опер, родной для моих следователей. Он не смог бы так!» Я за него ручался, Маша. Я понимаю, Толя понимает, что Кораблёв не полез бы туда сам. Ладно, это я точно знаю, кто был с ним, чью вину он взял на себя. Да? Швецова промолчала. – Конечно, да. Толик это тоже скоро поймет и вызовет тебе. И будет очная ставка. И вы проколитесь, потому что не сможете молчать. Для чего  был весь этот балаган!? Ты выбрала попасть в ДТП, чтобы обеспечить себе алиби?! Маша, извини, но ты…– Виктор Иванович уже откровенно взрывался, – дура! – Я не хотела попасть в ДТП, несчастный случай… – Но для тебя и твоего Кораблёва он стал счастливым… Пока ты в больнице, тебя допросить не  смогут. – Почему? Допрос на выезде, очная ставка также. К тому же, возможно, что ничего страшного у меня и  нет. – Швецова пыталась хоть как-то оправдаться – Не надо. Я договорюсь, чтобы  к ним поступил бегунок, что ты не  можешь свидетельствовать дней десять… – Но это ведь… – Молчи! Но нам надо выиграть время. Ищи, кто тебе ещё может помочь в этом деле… – А Вы? После пронзительного, в упор, взгляда: – Чем смогу…       Дверь пронзительно стукнула, Маша отвернулась на бок и провалилась в сон.

***

      Несколько  последующих дней Швецова действительно занимается своим здоровьем – дикая слабость и стресс лишают её всяких  сил – и бесконечно думает о деле. Самые хмурые прогнозы по диагнозам не подтвердились, но сильный вывих руки всё же был, но, тем не менее, её не выписывали – Виктор Иванович действительно похлопотал о том, чтоб дать ей возможность спасти Кораблёва и прийти в себя. Без телефона было туго, связи с  внешним миром почти не было. На третий день внезапно прибежала Колонкова, запыхавшаяся и деловая и с порога выдала: – Приветик. Как здоровье? Тебе привет от Лёни… – сердце Маши пропустило удар… – Федю к нему пустили. Кораблёв держится молодцом. Я ж понимаю, что его подставили. Не дав договорить Люде, Швецова процедила: «Он же не просил передать привет…» –Ну да, Федя попросил тебе это сказать, подбодрить, – Колонкова смутилась, немного опешила. – Спасибо… Что хотела? – не нравилась Маше такая беседа. – Твой ноутбук рабочий привезла… Если ты захочешь поработать…Для поднятия духа, восстановления.       Вот это было как никогда впору, Швецова просветлела, искреннее поблагодарила мало что понимающую Люду и стала значительно добрее. –Если уж  ты так исполняешь мои просьбы, пожалуйста, какой-нибудь телефон для звонков с симкой. Я ж осталась без связи… – самое просящее и обезоруживающее выражение лица.       Люда в секунду исчезла из палаты, переполненная чувствами своей важности и ответственности.       Ноутбук был нужен остро – там продублированы все контакты телефона, более тысячи и… Швецова тянется к тумбочке, где хранятся её личные вещи, успела забрать из автомобиля и  занести в палату. В клатче – маленькая флешка, не примечательная, но на которой – очень важный ответ о её будущем. Подключает к разъёму – видео и фото «битые», видимо, пострадали от удара во время ДТП. Но даже по обрывкам, мелким кускам – она  узнаёт этого человека, которого, оказывается, никогда не знала. Стреляет в упор, контрольными, с разных дистанций. Работать киллером, судя по датам, начал ещё до женитьбы на Маше и так сколотил состояние. Дальше смотреть не было ни сил, ни необходимости. Всё конечно!  Швецова отсоединяет устройство, несколько секунд крутит  в руках и, решившись,  выламывает флешку из корпуса и выкидывает в мусорное ведро. Ей и  так всё понятно.       В скором времени появляется Люда, передает вместе с новехоньким  телефоном большой привет от очередного общего знакомого и, наконец, оставляет Машу одну. Швецова решительно набирает цифры номера телефона, которые сидят не то чтобы  в памяти, а на подкорке, но останавливается, вспоминает, что у Лёни телефон конфисковали, а напрямую позвонить в СИЗО опасно для них обоих. Поняв, что услышать его голос не сможет, грустит и злится, но вспоминает, что надо спасать и окончательно решает последовать совету Ковину –  искать, кто  поможет. У неё остался только один близкий человек… – Миша, здравствуйте! Это Мария Сергеевна Швецова! – Здравствуйте! Рад Вас слышать! Чем могу быть Вам полезным? – Вы – моя последняя надежда! Масловский и Рыбник убиты… – Однако… – Кораблёв в СИЗО по подозрению в их убийстве. –*тишина Мне надо с Вами увидеться… У меня есть кое-что для Вас… Я смогу примчаться к Вам сегодня вечером. – Не надо, Миша. Я не хочу, чтобы фиксировался контакт между нами здесь. Я приеду сама, вскорости, только выйду из больницы после ДТП. – Господи, в какую игру мы с Вами играем?! Хорошо, я буду ждать Вас. Выздоравливайте! – Эта игра называется жизнь! Спасибо! До свидания, Миша. Ты тоже береги себя! – До скорой встречи! Длинные гудки в телефоне заглушились проливным дождём за окном. Осталось только его переждать.