Летний снегопад (Сборник)

Песня для вдохновения: Hozier — Arsonist's Lullabye

All you have is your fire, And the place you need to reach. Don't you ever, tame your demons, Always keep them on a leash.

Тишина. Вокруг неприступная темнота. Она влечет за собой в бездну заполненную смертью и ее собственным скулением от бессилия. Все, что окружало ее, превратилось в пустоту. Безликие люди, бесцветный мир. Она уже забыла, как это видеть любой из цветов. Забыла, когда в последний раз ей было тепло. Когда кончики пальцев не дрожали от холода. Все это погрузилось в прошлое. В какое-то до тошноты непонятное прошлое. А было ли оно у нее? Она уже не помнит. Имена, фамилии, лица все слилось в единое целое. Какую-то непонятную кляксу, что живет в ее душе и давит изнутри. Хлопья снега, что туманили взгляд. От которого не было холодно. Ей теперь всегда холодно. Ее пустота немеет. Она боится сделать шаг. Так и стоит, смотрит на ворота кладбища. Не смеет ступить шагу, вдохнуть или выдохнуть. Она смотрит. Кажется, это не ее глаза направлены на надгробия, что уже от времени наклонились, где-то надбитые, пустили трещину. А какого цвета ее глаза? Забыла? Неважно? Безразлично. Она не знала, что в свои 23 она почувствует такую болезненную и острую потерю. От которой сводит все животе, ломит спину, подкашиваются ноги, вырывается сердце из груди, трясутся руки и умирает мозг. Хочется упасть перед этими воротами и завить. Заскулить от боли. Ее маленькое счастье.

»Ты должен был быть сейчас у меня, плакать или смеяться, пускать слюни и агукать без остановки.  Ты. Просто. Должен. Здесь. Быть. Ты должен быть здесь. Ты бы касался своими маленькими подушечками пальцев моих щек. Ласково смотрел бы на меня. Ты был бы. Ты мое все. Ты не исчезаешь становиться только тяжелее. Когда я представляю. Ты подрастаешь. Бегаешь и смеешься. Разбиваешь мою любимую вазу. Разрисовываешь обои. Но вместо этого во мне дыра. Тебя отобрали у меня».

А как это потерять его? После того как ты каждый вечер читала ему сказки, включала музыку, лишь для него. Когда он шевелился, чуть выстукивая своей ножкой в твоем животе. Тебе было приятно. Ты светилась от счастья. Когда ты рассказывала, что ты научишь его первому в жизни его заклятию. Что научишь его жить. Кто же знал. Кто. Же. Знал. «Мисс, вы только не расстраивайтесь. Неудачные роды. Все пошло не так, как должно быть. Он не выжил. Мисс, пожалуйста. Сестра, успокоительное». Крик, вой, стон, мольба, молитва. Она исчезла из жизни всех. Просто, как и они для нее. Никто. Слышите, никто не смеет видеть ее в таком состоянии. Слезы. Кажется, они замерзают на ее щеках. Ни Рон, ни Гарри, ни Джинни, ни мама или отец. Кто бы ни был. Она всех оттолкнула. — Рон, тебе тоже тяжело. Он и твой сын. Прости. Я эгоистка. Шепот и она едва сдерживает истерику, что приближается быстрым темпом, она уже живет в ее теле. Истерика. Сквозь белую пелену снега, заметный силуэт. Знакомый. До дрожи знакомый. Она не знает, кто это. Не знает. Не помнит. Не хочет вспоминать. Пусть проходит и оставит ее наедине с истерикой, что подошла вплотную. Идеально уложенные волосы, переливом отражалось от фонарей. Золотистые, прекрасные, мягкие, шелковистые, кажется таким знакомым. Аристократические движения, так и орут кто он. Но она не может вспомнить. Лицо, в нем живет бледность. Но эта бледность гармонично ему подходит. В отличие от болезненно бледного лица Грейнджер, под глазами мешки и синяки. Кажется, в них тонут ее прекрасные глаза. Поймайте ее и не отпускайте. Ей нужно, чтобы никто не жалел ее. Чтобы поддержал, но не смотрел жалобным взглядом: «Бедная Гермиона, давайте ее все обнимем и затискаем, блять до смерти, чтобы она на хрен задохнулась и умерла». Так она отвечала на их неуверенные «Сочувствую», пусть поперхнутся тем словом. Она замечает скулы, скрывающиеся от холода в шарфе. Такой знакомый. Он старше. Кто ты? Его серьезность. Кажется, улыбка не посещала его лицо уже очень давно. Как и ее. — Малфой. Она вздрогнула. Не потому, что это был он или он смотрел на нее. А от того, что вспомнила. Это Драко Малфой. Она вспомнила. Она прикрыла рот своими костяшками пальцев, что так неестественно похудели. Кажется, это было болезненное состояние, она вот-вот упадет в какую бездну под названием «Смерть», которую она больше не боялась. — Грейнджер? Он едва слышно и с натянутым оскалом выговорил ее фамилию. Она такая бледная. Едва сдерживает слезы, смотрит не на него, а через. Прожигает дыру позади него. Хотя, кажется, ее взгляд мертв. Нету запала. Жизни. Она медленно исчезает. И почему он об этом думает? Грязная гряз … Нет, ему сейчас все равно. Это не касается его и не собирается сейчас в очередной раз ссориться с ней … когда она такая. — К кому ты …? Девушка не смогла, договорить сквозь сжатые зубы, и едва сдерживая слезы. «Неудачный момент, Малфой, для встречи, не находишь?». Ее бронзовые кудри, казалось, что и они лишились жизни. Завяли. «Что ты с собой сделала, Грейнджер?», Он спрашивает себя. Просто для протокола? Возможно ли это что-то вроде заботы? Сомневаюсь. — К.. кхм … к матери. Запнулся. Не смог. До сих пор трудно. До сих пор больно. Все еще воет по ночам в глубоких углах его души. «Не сказала, сочувствую. Ей тоже это не нужно. Знает. Понимает, что больно». Странная реплика пролетает в голове. Но все же. — А ты здесь. Кто? Едва вытеснил из себя этот вопрос. Ему меньше сейчас хотелось разговаривать с ней. С ее оболочкой. Да и вообще с ней. Не хочется обмениваться любезностями с Грейнджер. Не то время, не та обстановка. Не тот человек. Или все же тот? — К нему… Опустила голову. Закрыла глаза и выпустила поток слез. Она не стесняется плакать. «Это естественно. Кто он?», Сделал шаг ближе к ней. Инстинктивно. Она не та с кем … Но это действительно так? — К сыну. Ком, что подошел к ее горлу, кажется, почувствовал даже Драко. «Сыну…», отдалось эхом в его голове. Он лишь тяжело вздохнул. Кто он такой чтобы сейчас судить ее за слезы? Сын. У нее и этого Уизли должен был быть сын. Хочется спросить, но то ли нежелание слышать ее заплаканный голос, то ли нежелание шевелить рану, отговаривают его от этого. Просто не надо. Трудно. Гриффиндорке трудно, как и тебе. Боль сближает. Он лишь подходит ближе. Касается влажного от слез подбородка и заставляет ее глаза заглянуть в него. «Твои глаза. Серые. Хотя даже нет. При таком освещении. Они стальные». — Грейнджер, все в порядке? Она знает, что он не спрашивает в порядке ли терять ребенка. Он спрашивает сейчас. Не сделает ли сейчас она глупостей. Она отрицательно качает головой. «Нет, черт побери. Ничего не нормально, я сейчас пущу Аваду себе в сердце. А от таких мыслей, становится еще хуже. Но какое тебе дело?». Он убирает руку и лишь сжимает губы в тоненькую полоску. Немощность в таких ситуациях сводит его с ума. — Прошел уже месяц. Словно год. Как чертов год. Хотя тебе до этого нет дела. Чего ты смотришь так, будто я покончу с собой? «Блять, Грейнджер, не надо. Не строй из себя черт знает что. Ты ревешь напротив меня». — Драко, извини. Я … не. Не это было сказать. Спасибо. Драко … В его голове летает то, с какой дрожью она заставила себя назвать его по имени. Школьного врага. Он едва сдерживает волну смешка, истерического смешка. — За что хоть благодаришь, Грейнджер? — Ты первый кто не сказал, сочувствую. Он хмыкает и отводит взгляд от плачущего лица девушки. — Это сводит с ума, когда тебе неискренне сочувствуют. Никто не знает. Никто не понимает. Она едва останавливается и задумывается. Она тоже не сказала, сочувствую. Она промолчала. Нарцисса. Она спасла Гарри, спасла битву, солгав Темному Лорду. — Ты тоже этого не сказала. — Знаю. — Мы оба знаем. Как это. — Когда тебя выжигает из собственного тела и хочется выть от боли? — Что-то вроде того. — Извини, за всю эту истерику. Я … — Я не терплю женских слез. Но то, что переживаешь ты. За это не стыдно плакать. Гермиона выжимает из себя что-то на подобии ухмылки. Кажется она сумасшедшая. Но на мгновение ей показалось, что он действительно ее понимает. — Кто бы подумал, что рядом со мной будет стоять Драко Малфой и поддерживать меня. — Я не умею поддерживать. Он поворачивается всем телом к ней, смотрит ей в глаза. В эти поникшие и затерянные в этом мире глаза. Кто ты, Грейнджер, и что сделала с собой? — Ты это уже делаешь. — Ну, значит это инстинкт. А как же твои друзья? Почему тебя оставили здесь одну? — Никто не знает где я. Где я вообще. Я бросила все. И убежала как последняя трусиха. Эгоистка. Убежала от этих взглядов и намеков. Она не отводит взгляда от этих стальных глаз. Они впервые ей кажутся теплыми и вспомогательными. Словно панацея. Она жадно глотает его взгляд. Впитывает каждым атомом своей кожи. Закутывается в него. — Гермиона, что ты с собой сделала? Впервые он называет ее по имени. И наконец произносит вслух этот вопрос. Осмеливается. — Я не могу ни есть, ни пить. Я не могу согреться. Мне всегда так холодно. В моей чертовой душе такая дыра, она обрамлена порохом. И от нее так холодно. Будь то жара от камина или мороз на улице. Мне холодно. Я всегда вздрагиваю. От меня оторвали мою частичку, Драко. Понимаешь. Я не знаю, как это описать. Это, как разодрать напополам. Я никогда не думала, что это такая боль. Я бы никогда не подумала, что со мной такое произойдет. Я уже почти мертва и этого никто не видит. И это до фига страшно. Быть без него. Девушка зарывается дрожащими руками в волосы и кажется, скулит от собственной боли. От того, что она открылась перед ним. Никто. Никому. Она еще не рассказывала. Даже Рону. Но он. Почему? Дай мне ответ. Почему ты меня слушаешь? Блондин задерживает ее запястья. Кажется, что оно вот-вот хрустнет под его хваткой. Он притягивает ее ближе. Еще ближе. Окутывает в собственное пальто, погружая девушку в свой мир. Нет, не грязнокровку. Нет. Она девушка, какая нуждается не в сожалениях, а просто в поддержке и ей надо чтобы ее слушали. Главное не жалели. Нет. Ни в коем случае. Просто пусть она почувствует тепло. Ей это необходимо. Ее нос коснулся шеи, и он почувствовал влажные волосы, от чего по коже пробежались мурашки. Кажется, он противоречит собственным принципам. Не важно. Только прижмись и закутайся в меня. Я согрею тебя. Наконец-то. Хоть раз. Хоть на секунду. Ты должна почувствовать тепло. — Драко? Она шепчет почти у его уха. Такой уставший голос. Выжатый, как лимон. — Что? — Это ты мне скажи что. Что ты делаешь? Она спрашивает. Не резко. Не отходит, а лишь кутается глубже в его пальто и обнимает крепкую спину. «Когда он только успел так возмужать?». Мысли. Они такие подлые. Но это не мешает ей обнимать его. Касаться пальцами его лопаток и вдыхать аромат его духов. Такой сладкий и одновременно с кислинкой. — Я не знаю. Просто хочу. Хочу, чтобы ты хотя бы на секунду почувствовала себя снова живой. За несколько секунд с его губ срывается едва не шепот. — Скажи еще раз. — Что? — Мое имя. Еще раз. — Драко. Она шепчет ему на ухо. Так что услышал только он. Никого вокруг. Только ветер и снег. И ему кажется, что он должен. Нет, ему хочется. Ему, несомненно, хочется так стоять хоть целую вечность. На морозе, что пробирает до костей. Так и хочется завернуть ее в теплый плед, налить глинтвейна. И снова обнять. Впервые. Он хочет такое. Хочет остаться с Грейнджер. Разве это не ирония судьбы? Не ее дурацкая шутка? Что они оба оказались в такое тяжелое для них время рядом. — Драко, только не отпускай. — Даже не подумаю — Крепче. Его руки крепче прижали к себе. Как это делают настоящие и живые люди. И только его имя из ее уст летает эхом в его голове.