Ураганные каникулы

[Предупреждение: очень чёрный, полный ошибок вариант. Но я так рада, что его закончила...] Утро ласковыми тёплыми лучами – градусов под сорок цельсия каждый – заглянуло в окно, пробежалось по белоснежной коже, припухшим ярко-алым губам, выразительной пестроте меток, спутанным чёрным волосам, пощекотало закрытые веки, оставило смачный жаркий поцелуй на щеке, лизнуло краешком луча по искусанной кромке уха, явно пытаясь домогаться спящего парня. Темноволосое тело воздвиглось, пресекая эти солнечные домогательства, слезло с кровати и принялось натягивать на себя то, что первым попалось под руку. То есть женские шмотки… Оно – тело то есть, брюнетистое и прекрасное, как фантазии чёрно-белого фотографа – видимо ещё не проснулось. Потому что не обратило внимания на кое-какие… несовпадения фигуры с надетым. Блондинко в это время ещё спало. Но, лишившись прежнего объекта для игры, солнечные лучики тут же переключились на светлые пряди, полосатую мордочку и точно такие же, как у Саске, припухшие губы. Спокойно выносить эти жгучие приставания не смог бы никто. Нару села на кровати, продирая глаза, одной рукой неожиданно прикрывая свою пятнистую обнажённость. Разбудила её в том числе и неуклюжая полуслепая возня, игнорировать которую было так же сложно, как поцелуи взбесившегося светила. Один взгляд на Учиху заставил её позабыть о собственных снах, о полной наготе, о голодном желудке и будущем завтраке. Все ворчливые слова замерли и куда-то разом смылись, оставив по себе лишь пустоту. Как будто их и не было, как будто не лезли на язык. Обхватив руками живот, блондинка согнулась в приступе неудержимого, почти истеричного хохота, не замечая сползающей простыни. Словно её посетил демон дикого ржача. Икая, всхлипывая, хлопая руками по смятым простыням, одеялу - по всему, до чего дотягивалась маленькая, но сильная ладошка, она никак не могла успокоиться. Стоило взглянуть на партнёра… лучшего друга и сокомандника (пусть пока и бывшего) – и приступ начинался снова. Каждый раз всё сильней и сильней. - Добе, ты что, совсем свихнулся? – уставилось черноволосое всё ещё сонное, но уже жутко раздражённое существо на своего бывшего лучшего друга. - Ты хоть в зеркало себя видел? – продолжая содрогаться от смеха, простонала блондинка. – Ты выглядишь как парень, одетый девушкой. Да ты и есть парень, одетый девушкой! - Что?! - Учиха вздрогнул и принялся лихорадочно ощупывать себя. - Ты вернулся, Саске… - кажется, его отпустило. Наруто глубоко вздохну и со всей возможной для него серьёзностью посмотрел на друга. – Ты снова мужчина, хотя и выглядишь немного странно. А я – нет… Выразительным жестом он…а потискала свои никуда не исчезнувшие буфера. И как-то непривычно ойкнув, прикрылась. - Да ты всегда выглядишь странно… - попытался отшутиться Учиха и тут же осёкся, увидев неожиданно печальным полосатое лицо. – Всё вернётся, не переживай. Определённо эта жара так повлияла на мозги, раз он стал таким добрым. Впрочем, все они немного свихнулись. - Я даже немного завидую тебе, - солнечный лисёнок выдавил из себя грустную улыбку… но тут же проказливо усмехнулся, едва его взгляд скользнул по обряженной в женское фигуре. – Но только не тому, как ты сейчас выглядишь, даттебайо! - Вот сволочь! – брюнет швырнул в него первым попавшимся комком шмоток и начал спешно переодеваться. Итачи вышел из своей комнаты одновременно с младшим братом и Нару. Стоило блонде увидеть его, как новый приступ хохота скрутил облачённое в синий сарафан пышногрудое тело. Наруто явно пытал…лась что-то сказать, тыкая пальцем то в одного из братьев, то в другого, но прекратить смеяться не могла. Похоже, это было выше её сил. У него… то есть у неё даже выступили слёзы на глазах. - Что это с ним? – бровь старшего из Учих выразительно изогнулась. – Что за грибочки вы растили под кроватью? - Ни… ни…как…ких, - заходясь иканием, размазывая слёзы по лицу, выстонал…а джинчурики. – Вы… платья… женщина… кончилось… - О чём это он? – Ита повернулся к младшему брату, у которого как-то подозрительно дёргался глаз и прыгали уголки губ. - Ты похож на транса, - все трое резко обернулись на голос. У Нару даже приступ хохотунчика прошёл. В дверях комнаты Учихи-аники стоял завёрнутый в простыню Дей и, прищурив глаза, разглядывал своего парня. - Действие дзюцу на вас, видимо, закончилось, - смущённо потирая нос, произнес…ла Узумаки, косясь на своего… хм, друга. – И всё стало как раньше. Сегодня я видел Саске в таком же… Чёрные глаза Учихи-старшего вспыхнули слегка маньячным огнём, в них ясно читалось: «Я должен был это увидеть!». Потом бледные губы саскиного аники окрасились румянцем и длинноволосый брюнет в платье ринулся мимо застывшего статуей Цукури в спальню. Переодеваться. В комнате Акацуны и Хидана Сасори невозмутимо одевал платье. Сасори. Одевал. Сам. Чёрное, миленькой, в стильный рассветных облачках. НО ПЛАТЬЕ, ЧЁРТ ПОБЕРИ! Ты что, нах, трансвестит? – не удержался от вопроса главный маньяк Акацук. - Кажется, меня об этом уже кто-то спрашивал… - невозмутимости Сасори как всегда не было предела. – А что, мне не идёт? Альбинос поспешно зажал себе кровоточащий нос рукой и отвернулся. Кажется, он полностью свихнулся… Но едва удерживался от того, чтобы повторить ночную демонстрацию того, как ему «всё нравится». На импровизированном конохском пляже царило сумасшествие. Какая-то психичка в бикини с рупором носилась повсюду, указывая запыхавшемуся растрёпанному брюнету средних лет, куда «установить реквизит». Чокнутая парочка занималась этим с самого рассвета – может, и ещё дольше – собирая вокруг себя толпу зевак. Всё происходило лишь на одной стороне озера, на другой продолжали резвиться курортники, постепенно стягиваясь на бесплатное шоу. Те же, кто пришёл на «забитую» парочкой сторону и обнаружил вместо родной части оазиса будущую съёмочную площадку, и вовсе не спешили никуда уходить, захваченные бредовым зрелишем и властным голосом очкастой девицы. Веселье вокруг постепенно замирало. И только зарытый в песочке, всеми забытый Кабуто пока оставался не в курсе дел. Джирайя выполз на пляж около полудня – слегка зелёный, помятый, лохматый, как здоровенная старая псина, с мешками вокруг глаз, в которые преспокойно можно было поместить все его творения, самих же глаз на его лице не было видно вообще. Зато ярко виднелись на бледной сжелта коже алые, розовые, малиновые, лиловые, сиреневые, голубые и даже зелёные следы губной помады по всему телу. Даже не седовласой, сбившейся колтунами шевелюре и несколькодневной колючей щетине. Пьянство в компании нескольких каге, их помощников и просто тех, кто уже имел право и стаж держать рюмку не пошло на пользу его организму. Как не шли на пользу и десятки лет развратно-разгульной жизни. То есть, намного хуже выглядеть он не стал. Но и лучше ему тоже не было. Уже не было. Зато как было приятно в процессе! Жабий отшельник полз на заплетающихся руках-ногах (сам он их вряд ли смог бы у себя различить). На такой героизм, как встать, удержаться на ногах, да ещё и куда-то идти он был не способен. Полз он зигзагами, утопая локтями и коленками в песке, на четвереньках, то и дело спотыкаясь, стукаясь обо что-то – или кого-то – головой. Его длинные космы волочились по земле и становились грязно-песчаного цвета. С пересохших губ то и дело срывалось вразумительное и полное смысла: -Ку-вааа! (то есть Ква!) Сушняк царил в его горле как в сунской пустыне. Мелкие камешки и колючий песок впивались в ладони, босые стопы… и все остальные голые участки мучимого похмельем старческого туловища. С гордым видом прошествовав – то есть, проползя – мимо застывшей с отпавшими челюстями толпы зевак, саннин плюхнулся прямо в озеро. По водной глади прокатилась волна, затем раздался громкий булькающе-хлюпающий звук – словно кто-то громко, жадно пил… И уровень воды в озере почти тут же уменьшился на треть. Жабий отшельник вылез из водоёма бодрым, посвежевшим и более вменяемым, чем пару минут назад. И лишь следы от поцелуев, явно сделанные водостойкой помадой, всё ещё покрывали его с ног до головы. Никто не произнёс ни слова, глядя на это древнее, но всё ещё подтянутое, статное и полное сил извращённое… - Джирайя-сан! – подняв тучи песка, за изестным хентайщиком вылетел на пляж какой-то невысокий хлипкий мужичок и шмякнулся на колени у самой кромки воды, прямо напротив «божества» с обнаженным торсом и помятыми трусами в полосочку, не скрывающими всё ещё крепких мускулистых ног. – Прошу, сдайте рукопись! Все сроки прошли уже полтора месяца назад… - Я уже жалею, что ты теперь мой агент, - проворчал Джирайя себе под нос. – А что тут вообще происходит? - С завтрашнего дня мадам Джибачи… то есть, простите, мадемуазель, - покосившись на звереющую дамочку в бикини и прямоугольных очках, промямлил мужичок. Но вышеуказанная мамзель уже оттеснила его прочь со своего пути. - С завтрашнего дня, - произнесла она, приближаясь, упирая руки в бёдра и вообще становясь в позу, которую любой мужчина расшифровал бы как: опасность! сейчас побьют! – здесь будут проходить съёмки лучшего яойного блокбастера современности, по известной саге, бестселлеру… Но вряд ли автор низкопробных книжечек о грязной плотской любви между женщиной – брр – и мужчиной знает о легендарном Фудзиё Шунсее. Будь там Наруто, сразу бы сказал, что видел среди рукописей Извратника пару подписанных этим именем. Но Узумаки поблизости не было и подкалывать седовласого саннина было некому. - Вы будет снимать фильм о геях? – мгновенно прояснившиеся глазки Старика странно засверкали. – По какой книге? - «Преступления» - не глядя на него, буркнула Джибачи. - Уже нашли, кто будет писать сценарий? – у беловолосого странника чуть ли слюнки не текли. Я думаю, начать стоило бы не с первой сцены, а с… Через полчаса вдохновенного пересказывания посетившей седую голову гениальной голубоватой идеи леди-режиссёр взглянула на легендарного помятого типа совсем другими глазами. Для начала поменяла очки на бледно лазоревые, заполыхала, засветилась, алея от удовольствия, заискрилась звёздами в широко распахнутых глазах. И стала похожа на влюблённую девочку. - Вы читали… - возбуждённо пискнула она, дрожащей рукой поправляя очки. Счастье от встречи с единомышленником било из неё точно искры в закоротившем шнуре. Извратник надулся от гордости. - Я написал, - выдал он себя с потрохами. Радости единомышленников, так внезапно нашедших друг друга, не было предела. Всё ещё сидевший на коленях мужичок был благополучно забыт. Главный режиссёр и новоявленный главный сценарист тут же уселись обдумывать сюжетные повороты, линии, прочее, степень откровенности яойных сцен и прочее в том же духе. Для окружающего мира они стали окончательно потеряны. Как минимум на несколько часов. Личный помощник – то есть раб – главного режиссёра Камикири от ревности кусал себе локти, ломал руки, драл на голове волосы, поглядывая на двух окружённых единым сверкающим ореолом яойщиков. Пока его пляжная фея не прикрикнула, что нужно продолжать работу. Несчастный влюблённый тяжело вздохнул и вернулся к обустройству съемочной площадки, не забывая кидать ревнивые взгляды на свою «подругу» и внезапного «соперника». Когда тень Джирайи упала на высокую сексуальную брюнетку с редкими разноцветными прядями в абсолютно чёрных волосах, парой тяжелых висячих серёжек, одетую в соблазнительный закрытый купальник без бретелей и узкое колье-«ошейник» с тёмными камнями, потягивающую слоистый коктейль всех оттенков зелёного из грушевидного бокала, душа Орыча, притаившаяся в этом самом теле, сбежала в пятки. Извращенец даже под маскирующими дзюцу мог разглядеть, что… точнее, кто скрывается под миловидной внешностью. Тогда весь отпуск жабе под… то, что у неё есть и прийдётся возвращаться к злодейской деятельности, не насладившись сполна солнечными ваннами. - Не хочешь стать моей ассистенткой? У Орыча отлегло от сердца. В образе красотки – неузнанной красотки! – он сел в шезлонге, поставил на столик опустевший бокал и, склонив голову набок, с чувственной хрипотцой произнёс. – Да, конечно. Если Вы согласны принять меня на работу. Под своей личной Змей довольно потирал руки. Теперь у него и прикрытие образовалось. Никто и не подумает, что он мог пойти «помощницей» к своему… - Меня зовут Наги, - представился он… теперь уже она. - Очень приятно, - Джирайя взял тонкую девичью кисть и, пользуясь замешательством «собеседницы» прижался к тыльной стороне ладони губами. - Попалась… - мурлыкнул он – Джирайя то бишь – про себя. Ну или что-то вроде… Сакура меланхолично потягивала самогон (чистый, без примесей), разглядывая озеро перед собой. Настроение у неё было никаким, виски ломило. Рока они вчера так и не нашли (сегодня тоже), обыскав каждый каждый миллиметр Конохи по три раза… а то и по тридцать три, не прекращая поиски ночью, облазив за утро все окрестности. Но Ли как сквозь землю провалился. И Харуно трезали смутные предчувствия, что да, действительно провалился. С её помощью. Как объяснить это Чену она не представляла. Хотелось убиться об стол или упиться до беспамятства. И то, и другое было для неё невозможным: самогон она пила как воду – много и без последствий, а столик, за которым она сидела, был настолько хлипким, что сломался бы от одного соприкосновения с её головой. Короче, способа избежать объяснений не находилось. И она медленно заливала своё горе, беспокойство и страхи крепкоградусным пойлом, даже не замечая вкуса. И вот, когда несчастная девушка уже готова была покаяться в убийстве, этот гад-танцор взял, да и слинял на съёмки. О своём брате он как будто и вовсе не беспокоился. Сакура тяжело вздохнула и сделала ещё один глоток. Ей вдруг всё надоело до чёртиков. Рядом неслышно кто-то подсел. Кинув раздражённый взгляд на тёмно-каштановые волосы, странно знакомые глаза, смуглую кожу и спортивную сетчатую майку, она подвинула бутыль и стакан ближе к себе. Разок ещё пробежалась глазами по мускулистому торсу, по едва прикрытым шортами ногам. И решила, что нашла себе идеальный объект для изнасилования. Только его ещё сначала нужно было напоить, этот объект. Поразительно, как порой бывают похожи родственники… Бледно-зелёный – даже в новой своей личине – Кисаме вошёл в дом, проплёлся к своей комнате и плюхнулся на кровать, никого вокруг не замечая. Никого и ничего. А стоило бы… Впрочем, история об Учихах в женских платьях к тому времени уже закончилась, теперь вся компания - включая заспанных Зецу и Какузу, которые пока не выбрались на пляж, под яркое солнце, к приключениям на свои… подходящие для этих приключений места – сидела на кухне, уплетая завтрак из вчерашних остатков и обсуждая на ходу, стоит ли оставлять фем-хенге-маскировку двум последним из убиенного клана. Или всё-таки что-то придумать с их натуральным полом. Саске был всеми конечностями за то, чтобы скрыться ото всех под крышей дома своего в компании Нару-тян. Его аники тоже был не против того, что касается крыши родной и любимого братика под боком, а в сочетании с Деем, кроватью и большей частью суток полного уединения с последними двумя элементами счастья… Так и вовсе – умм! Мечта. Сасори на всё это было как-то пофиг, его больше занимали вопросы собственной… принадлежности. А вот Хидан… да, кое-какими местами очень даже «за» - касательно своего… своей… чёрт его знает, какого пола теперь был-О Акаукна. И чувствовал себя начинающим секс-маньяком-извращенцем (а ведь раньше он просто маньяком был, мирным кровавым садистом с мазохистскими наклонностями и бессмертной тушкой, самой эротической частью жизни которого были бесконечные маты) в ответ на это недвусмысленное «за». Основная же тема разговора (то есть хэнгирования братьев Учих или, кхм… не хэнгирования) – его, как и Сасори, не волновала, почти никаким боком не касалась. Дей же, как непосредственно втянутое лицо, был и за, и против. За потому, что имел шанс провести больше времени со своим любимым (ага, а ещё с Нару, чипсами и новым аниме), а против… потому что попкой чувствовал продолжительный секс-марафон, «благодаря» которому на Узумаки, чипсы, аниме, а так же вообще на еду и сон времени не останется. Кстати, Саске был совсем не против того, чтобы ненавистный (хммм? ) брат и его любовник заперлись в комнате до конца аномальной жары. Убить Иту, правда, стало бы тогда намного трудней… но это уже детали. И намного важней, что он сможет захапать себе в личное владение лучшего друга (бывшего, ага. Теперь их отношения назывались немного иначе). Нару же думал о том, что в общем-то и не хочет никуда уходить. А Какузу и Зецу как ни в чём не бывало собирались на пляж. Не подозревая, что их там ждёт. Кисаме ничего этого не знал. Он валялся на животе, уткнувшись носом в подушку, и думал, думал до дури о том, что случилось на улицах Конохи между ним и той незнакомкой. От этих мыслей кое-что ещё стало недвусмысленно упираться… Но у Хошигаки не осталось ни сил, ни желания даже на то, чтобы подрочить. Его мутило, как от морской болезни (хотя откуда у таких, как он, морская болезнь?). И все попытки догадаться, кто была та… неведомая секс-террористка проваливались куда-то в пустоту, вытесняемые образом-ощущением гибкого тела, движущегося в ритме танца… Безумие подкатывало, точно прилив, отступало и возвращалось. И на его волнах «бывший» рыб не заметил, как заснул. А где-то у себя в доме, в своей уютной комнате, в компании ещё не проспавшихся храпящих собутыльников лучезарно дрыхла Хьюга Хината. Шино пытался выспаться. После вчерашнего ныла, болела и взрывалась голова даже у его мошек. Перед глазами плавали круги, всё тело как-то злостно взбунтовалось… Например, если он пытался поднять левую руку, «отзывалась» и двигалась почему-то правая. Или всё же левая… нога. Тот же бред происходил со всеми остальными частями его проспритованой тушки, а веки так вообще не реагировали на его желание увидеть свет и не разлеплялись, точно вмонтированные в цемент. Во рту словно бы Гаара порезвился, рассыпав свою тыквенную бутыль. А потом ещё вдосталь напрыгались лягушки. Обещать, что никогда больше пить не будет, благоразумный Абураме не стал даже себе – ещё как будет. Чай, воду, кофе… Да и сейчас нужно было хоть чем-то опохмелиться. Хоть чем-нибудь. Градусом покрепче. Но не настолько крепкого, чтоб голова совсем отказала, а он сам превратился в законченного алконавта. Им одной Пятой хватало за глаза. Рядом, под боком прямо что-то очень сильно возилось, шебуршало и не давало спокойно спать. А ведь там, во сне, башка – да вообще ничто не болело, не давил сушняк, глаза открывались и тело работало как надо). И вообще, очень хотелось – спать, в смысле. А от пробуждения хотелась умереть. Потому что возвращалась боль, ну и все остальные радости заодно с ней. А общем, кто-то рядом настырно пытался его убить мучительной пыткой… Жучник пообещал себе, что сам позже убьёт Кибу (а кто ещё это мог быть?) и попытался перевернуться на другой бок. Не тут-то было: кто-то (Киба? нет, точно не он, такой силищей Инузука не обладал) держал его железной хваткой, притискивая к неведомому себе и лишая не только права на законный спокойный отдых, но и на свободу передвижения. Такого Шино определённо стерпеть не мог. И попытался открыть глаза. Всё с тем же нулевым результатом. Тогда он попытался вспомнить, о том, что было вчера. О том, что «вчера» было он как-то нечаянно сообразил, пока думал, с чего ему так плохо. «Вчера» было продолжением «позавчера», которое тоже нехило так удалось и само было продолжение… Да, видимо, он уже становился алконавтом, как и почти все жители деревни, раз у всех уже вошли в привычку еженощные попойки и такие вот утра. Сначала в памяти было темно. Потом кто-то словно включил свет – не такой убийственный, как реальный… но лучше бы, наверное, вернулась тьма. Для больной головы лучше. Усилие мысли приносило добавочные муки, а родные жучки, видимо, были такими же похмельными, раз совсем не помогали. Перед сомкнутыми веками заплясали цветные пятна, зарябили, как сбитая настройка телевизора и потихоньку, очищаясь от лишних «шумов» на экране внутреннего зрения (и слуха тоже) начал появляться фильм о том, что было. А было много чего… Начать с того, что рано утром – после разговора с Харуной – он пошёл искать Канкуро с веником наперевес. Веник он купил в магазине Яманака, у младших сестёр Ино, которые были свежими и бодрыми, как огурчик. И такими же зелёными. Видимо, их тоже с утра прижало весело проведённое накануне время… Но всё это не имеет отношения к его, Шино, похождениям. Сначала он купил букет. Затем вручил его Канкуро. Затем взвалил песчаного гостя вместе с его теперь уже веником и уволок в неизвестном направлении. Привёл в себя, подлечил, вручил цветочки второй раз и, стоя на одном колене, сделал признание. Короче, вёл себя как истинный кавалер. Только почему-то его «леди» сначала присосался к вазе с букетом, потом долго, захлёбываясь, ржал. Потом просто ржал, утирая слёзы с раскрасневшихся опухших глаз. Пока не понял, что всё серьёзно. Потом была дружба. Потом была любовь. Потом – саке. Любовь, саке и снова любовь… И море саке с озерцами прочей алкогольной жидкости, любовь, которая секас, что-то ещё. Кажется, они пили на брудершафт, признавались друг другу, стали парой, и так же не брудершафт складывали какую-то особо хитрую печать, которую либо Абураме, либо брат Песчанного видели когда-то мельком (в одном из запрешённых свитков, с лёгкой руки подброшенных злобным автором). Но всё это меркло перед самым важным и неоспоримым фактом: он изменил Кибе! Канкуро изменил Кибе… ах, да, между ними ведь ничего не было. Но это не отменяло факта измены. Одному любимому – с другим любимым. Таких потрясений бетон на веках не выдержал. С грохотом (беззвучным, но уши всё равно заложило) треснул и рассыпался, оседая где-то на простынях, подушке… или на чём там покоилась его бедная голова? Глаза сами собой раскрылись. И несколько минут привыкали к издевательски ярком свету. Мешавшему хоть что-то увидеть. Затем сквозь это светлое марево начали проступать контуры… Оказалось, что вместо подушки у него чья-то светлая, не очень широкая, смутно знакомая грудь с подозрительно чёрными волосками, твёрдыми бутончиками кремовых сосков и примечательной родинкой над одним из них. Сначала Шино тупо пялился в эту грудь, потом поднял взгляд выше. Ещё выше. И подумал, что лучше бы вовсе не просыпался. И подумал, что странные у него глюки. Подумал, что совсем не ощущает своих родных мурашек. Потом ещё подумал – и потрогал то, что видел перед собой. Видение не исчезло, не померкло, не изменилось. Оно продолжало дрыхнуть в той же непривычной позе, в тёмных очках и без малейших признаков желания вернуться из мира грёз. Шино видел перед собой не Инузуку (который должен был быть по идее), не Канкуро (который был ещё недавно, безо всяких идей, практически, горячий и страстный, как танк) – он видел самого себя. Почему-то снизу вверх… Хотя знает, чем закончился их последний сеанс обоюдной любви. Они вполне могли поменяться ролями. Особенно когда закончили ту заковыристую печать в четыре руки. Вот интересно, что они такого… наваяли вдвоём? Потыкав ещё разок на всякий случай собственную шоку и родинку над соском, бывший брюнет осторожно выбрался из собственных (ОоО!) объятий и ринулся искать зеркало. И снова тупо уставился – на этот раз в отражающую гладь, с которой на него так же тупо взирали чужие тёмно-карие глаза в обрамлении помятого лица с размазанным то ли гримом, то ли макияжем, пробившейся на подбородке двухдневной щетиной и всклокоченными каштановыми волосами. Да, шок – это по нашему! Он даже не услышал приближающихся сзади чужих шагов. Хотя… шагов Абураме Шино обычно никто никогда не слышал. Его замечали, когда он уже «возникал рядом», точно призрак, летящий на крыльях дня и ночи. Теперь он сам испытал это на себе, услышав за спиной «голос из ниоткуда». Смутно знакомый это голос произнёс: - Доброе утро, я… Шино резко развернулся, чтобы оказаться с ним лицом к лицу – а не лицом к отражению – чуть не рухнув при этом на перекрутившихся ногах. И упёрся взглядом в разглядывающего чёрте чьё теперь отражение шатена. Бывшего шатена. Теперь черноволосого коноховца в одних солнечных очках. Канкуро мигнул мутными глазками… наверное, перевёл взгляд с чокнувшегося зеркала на второго себя, потом очки. Снова посмотрел на себя… И нагло улёгся обратно спать (в просторечии говоря, вырубился от шока, упал в обморок, но все эти медицинские термины не помешали бывшему повелителю жуков отхлестать «самого себя» по мордам, а потом ещё утрамбовать в ледяную ванну. И не забывать негромко грязно материться при этом. А сейчас мы все ненадолго вернёмся в ночь. К дому Нара, где только ещё предстоял один важный болезненный разговор. Непривычно смущённый, отводящий глаза Гаара переминался с ноги на ногу всего в паре шагов. Нужно было закрыть дверь у него перед носом. Прогнать. Забыть. Не пускать а свою жизнь, где всё было так налажено и отлично, безо всяких проблем и лишнего напряга… Но Шика застыл, забыв про дыхание, забыв обо всём. Память-предательница выплеснула на него то, с чем он боролся всеми силами, что так старался забыть, упихнуть в дальний угол сознания, прикрыть ветошью и посыпать сверху толстым слоем пыли. Чтобы никогда не найти. Сжечь и не возвращать из пепла. Скрыть от самого себя за тысячей дверей и замков. Чтобы не было, чтобы не волновало, чтобы не сбивало с пути, чтобы не… Словно контрастный душ омыли его те самые воспоминания, которые он пытался уничтожить, спрятать, выкинуть из головы: рука в алом пламени волос, тело, прогибающееся навстречу, такое сильное и покорное, сдержанное и страстное одновременно, такое неопытное и жадное, капли пота словно прозрачные жемчужины, вдохи, которые так сладко делить на двоих, обжигающий горло воздух, отдающее громом в ушах дыхание, тихие сорванные стоны, судорожные всхлипы, крепкие объятия, слитное биение двух сердец, тянущихся друг к другу сквозь покровы плоти. Собственная ненасытность, горячечное безумие… А потом, намного позже – чёртово проклятое желание любоваться этим рыжим ангелом, этим странным парнем, пока тот спит, прикоснуться к неожиданно нежной смуглой щеке ладонью, приласкать, любоваться, как тянется за этим невесомым ласканием спящий ангел, разбудить… разбудить поцелуем – и всё повторить бессчётное количество раз. Пока они не станут частью друг друга. Опасный жар скользнул по телу, откликаясь на мысли – всего лишь мысли – вызывая жаркую истому предвкушения, концентрируясь внизу живота. Вся его сущность рвалась навстречу желанному. И только сильная воля Нара останавливала этот идиотский порыв, не давала совершить ещё одну глупость. Ками, как это было тяжело! Но Шикамару справлялся. Заставлял себя терпеть. Боролся. И умудрялся ещё делать вид, будто ему всё пофигу. «Всего лишь страсть, всего лишь похоть» - убеждал он сам себя, повторяя снова и снова, как мантру. Та нелепая ночь просто сбила его с толку. И с чего он вообще испытывал такое к другому парню? Из-за того, что всю жизнь считал женщин невыносимыми созданиями? Потому его потянуло на свой пол? Весь тот бред с выигрышами – проигрышами… Не могла та ночь его настолько изменить! Он убегал от собственных мыслей, думать, как сильно всё в нём сдвинулось, перевернулось, полетело кувырком из-за одной мелкой ерунды… Нет, не ерунды – предательства! И это разъедало его изнутри, мучило раскалённым железом. То, что он изменил Темари, то, как получал удовольствие от секса с её братом, то, как всё запуталось внутри… Что-то необратимо сместилось – и это пугало. Даже думать было страшно. В душе поселилась боль. И непонятное чувство одиночества накрыло теперь с головой. Накрыло и не отпускало. Как безумие, неотступным бред. Этим нужно было просто переболеть… Разобраться в себе оказалось не под силу даже гению. - Сестра у тебя? – вывел его из транса голос рыжика. - Да, - кивнул Нара. И чуть не закусил губу, чуть не застонал вслух. При мысли о собственной девушке его словно калёным прутом обожгло. И всё тут же встало на свои места, он словно бы очнулся. – Ты за этим пришёл? Если да, то она уже спит. - Нам нужно поговорить, - Песчаный поставил ногу так, чтобы его собеседник не смог захлопнуть дверь – путь отступления теперь был отрезан для обоих – и в первый раз посмотрел на стоящего в узком освещённом проёме парня. Их разделяли всего два шага… а казалось, что бесконечная пропасть. Шика взглянул на гостя, на дверь, которую так и подмывало теперь закрыть, отрезать всё несущее проблемы, оставить снаружи, на чужую ступню, мешающую всё решить одним движением. И тяжело вздохнул, признавая своё поражение. - Только недолго, - вздохнул он, шагнув из непрочного убежища в повисшую над Конохой ночь, оттесняя незваного гостя со своей территории в нейтральную. И всё-таки закрыл эту проклятую… лишая себя последнего шанса на спасение. – О чём ты хотел поговорить… Нара попытался зевнуть. Но зевок застрял где-то на середине пути. Потому что губы Шики накрыл горячий сухой рот Песчанника. И всё исчезло, завертелось в невидимой карусели, двоих парней подхватил песчаный смерч, отделяя от остального мира стеной. И всё забылось. Осталась лишь горячность чужих губ, собственный сумасшедший отклик, всё заслонившая жажда, страсть, кружившая голову. Он поддался, всего на миг. Жадно пил безумные поцелуи. Горел, таял, цепляясь руками за самое важное, самое сладкое, самое дурманящее в жизни. Он отвечал, ему отвечали. Он забыл, как всё это глупо и неправильно. Забыл вину и неловкость, всё свои уговоры. Потому что не имело значение. Потому что вот оно, настоящее… Как будто сквозь покрывало сна до него дошли звуки – отрезвляюще громкий скрип кровать, женский голос, вопрос, значение которого никак не доходило до распалившегося мозга. Ещё один внезапный душ – на этот раз холодный, приводящий в себя, разрывающий иллюзии. Больше никакого смерча, никакой стены, всё как минуту назад. Только немного хуже. Шикамару поспешно отвернулся и напустил на себя фирменный ленивый вид. - Никогда больше так не делай, - произнёс он, отворачиваясь. - О том, что случилось между нами той ночью… Я хотел проверить. - Тут нечего обсуждать. Всё случилось лишь потому, что мы ввязались в ту игру. - Это была не игра… - Гаара сглотнул и помотал головой. – То, что было между нами… - Ничего «между нами»! Просто трахнулись и забыли. Это не имеет значения. - Для тебя может быть. Не для меня. Я хотел поговорить о нас… - Нет никаких «нас». Есть ты. Есть я. И между нами ничего, просто дибильная шалость одной свихнувшейся извращенки, - в голосе Шики прорезалась злость. – Я встречаюсь с твоей сестрой. Не забыл? Я люблю её. И не интересуюсь парнями. Нам пришлось это сделать, потому что карточный долг – святое, а штраф мог быть ещё хуже, - негромко скрипнули в раздражении зубы крепкие ровные зубы гения. – Нам при-шлось. Но это не значит, что мне понравилось. Что я хочу продолжения. Лучше прекратить этот разговор, пока Тем не… - Эй, кто-то пришёл!? – окликнула его та, о ком он только что говорил. Шика не ответил. Просто холодно, пристально, со всей возможной для себя неприязнью посмотрел в бирюзовые глаза. Как будто пытаясь взглядом оттолкнуть. - Я тоже хочу спать, - процедил он, ставя точку в разговоре. - Вы… с ней… уже? Рыжик вздрогнул, загорелре лицо стало вдруг розовато-бледным. - Не твоё дело. Но я ей ничего не скажу. И ты не смей. Больше не подходи ко мне. - Как скажешь, - плотно сжавшиеся губы скривились в подобие улыбки. – Она ведь моя сестра. Я ей не скажу. - Потому что ничего не было. Я выкинул эту чушь из головы. И ты должен сделать то же самое. - Неужели… - в голосе Песчанного всколыхнулась неприкрытая горечь. – Если ты этого хочешь, я сделаю. Я забуду. И столько боли было в обведённых чернотой глазах, столько невысказанной боли, пустоты, одиночества, тоски… Пока холодный, отливающий сталью щит не заслонил эту боль, не загнал на самое дно бледно-зеленоватых зеркал души. - Не приходи больше… - сумел выдавить из себя Шикамару. И стремительно вернулся в дом, запираясь. Как будто хрупкий деревянный щит мог укрыть его от случившегося. По обе стороны запертой двери в агонии бились два раненных сердца, закованных в цепи, стиснутых клетками, пытающихся вырваться, продолжающих биться в унисон. И безнадёжно тянущихся друг к другу. Шикамару так и не заснул в ту ночь. А утром… впрочем, у них тем утром ничего особого не произошло. Просто двое усиленно делали вид, что у них всё по-прежнему, сгорая внутри от вины и стыда. И оба гнали от себя мысль, что как прежде быть уже не может. И не будет. Никогда.