Veille a Notre-Dame

Фрида.

— Ты был в Париже? — Около месяца. — Что ты там делал? — В основном напивался перед Нотр-Дамом.

Я родилась в Париже. Многие, наверное, читали в туристических каталогах, что Париж — это город, который никогда не спит. Никогда не верьте этому. В районе пяти утра здесь нечего делать, конечно, если вы только не занимаетесь уборкой улиц. Если же вам хочется выпить чашечку зеленого чая перед сном в ресторане «O’lives», то для этого уже слишком поздно. Он уже несколько часов как закрыт. Если вам хочется спрыгнуть с Эйфелевой башни, то ещё слишком рано, она откроется только через несколько часов. Итак, если вам нужно хоть какое-нибудь действие, то забудьте про фешенебельные районы. Идите туда, где свет. Свет людских душ и яркость эмоций. Там я часто проводила своё время – Собор Парижской Богоматери. Я пропадала там всегда и люди, работающие в этом историческом памятнике уже знали меня как родную. Миссис Людвиг часто приглашала меня погостить к ней. Домой я возвращалась поздно, но никогда меня не ругали за это – родители знали, что я в надежном месте. Да и район наш был очень спокойный. Каждый день я возвращалась в дом, где пахло французским печеньем. Или горячим шоколадом. На диване сидел отец, а рядом множество чертежей. Работа архитектора очень вдохновляла моего отца. Кстати, звали его Батист. Батист Клеман – коренной француз, родившийся в провинции Франции, но позже переехавшем в Париж. Где и встретил мою мать – Анаббель Гувиус – шведскую аристократку. Родители матери были против, и, в итоге, они до сих пор не знают ничего ни о своей дочери, ни даже о внуках. Родители отца давно умерли, когда мне было около года. Я приходила домой и видела сестру – Жизель. Слегка пухловатую, но как две капли воды похожую на отца. Мы очень похожи с ней – как отражения в зеркале, правда, одна – худая, как палка, а другая – сочная, как булочка. Я – светлая, она темная – в отца. Маме очень нравится припухлость Жи, она старалась откормить меня – но все впустую. Однажды я в очередной раз пришла домой. На столе все так же лежали чертежи. Но отца не было. Мама сидела на кухне с отрешенным взглядом. Жизель еще не пришла домой из школы – она тогда заканчивала последний класс. Очередной раз я спросила у мамы веселым голосом – как у неё дела. Она промолчала. Она молчала. Молчала. Молчала. Я подошла к ней, схватив за плечо. Она резко наклонилась, уткнувшись носом в мою шею, и горько заплакала. Что происходит? Мать запинаясь, сообщает, что сегодня утром отец умер. Прямо на работе. Во время очередного заседания – во время очередного обсуждения плана строительства очередного прекрасного здания в Париже. Всё как всегда – но его больше нет. Позже врачи продиагностировали это как разрыв тромба. Нелепо. Совершенно нелепо и неожиданно. Я любила отца. Все мы любили его. Я уже несколько дней не выхожу из комнаты. Мать с сестрой вечно плачут, но я больше не могу. От боли везде не поможет ни одно лекарство. А еще через несколько дней мать сообщает, что мы должны уехать. Уехать?! Покинуть могилу отца? Забыть м о й Собор? Моего Квазимодо? Мне не быть Эсмеральдой. Меня никто не спрашивал. Наверное, с того самого момента я стала невосприимчива к людям. Наверное, поэтому до сих пор я слегка хладнокровна к родной матери. Я люблю свою сестру. Она – часть моего отца. Любимого папы. Любимого человека. Просто человека. Чудесного человека. До сих пор я не знаю, з а ч е м мы уехали? И куда? В Иллеа. Где все еще царит монархия и принцы. Балы и принцессы. Где все еще царит разруха и недавно закончилась война. Где постоянно орудуют повстанцы. Нет. Я хотела вернуться в с в о й Париж. В свой дом. Какое-то время мы жили просто впроголодь. Купюры в Иллеа совсем другие – наши не имели никакой ценности. Мы существовали. От сна к остаткам еды. Через некоторое время мать познакомила нас с Николасом. Николас Ониус – богач и красавчик, по мнению мамы. Тройка. Черт возьми, никогда не понимала это разделение, на как их? – касты, да. Недолго думая, наш будущий отчим, вызвался помочь нам и разрешил переехать в свой дом. И мы до сих пор там. Конечно, я уважаю этого человека и благодарна ему за тепло и еду, которую он мне дал. Но мне все равно на него, собственно, как и ему на меня. Это взаимосвязано. Еще через год у матери с Николасом появился ребенок. Первый у Николаса. Его назвали Франциз – большие синие-синие, как позднее небо перед закатом, глаза и темные, как наступившая тьма, перед заходом солнца, волосы. Вчера мне исполнилось 16. Но я не скажу, что мне именно столько. Я старше. И не потому, что хочу быть таковой. А просто потому, что знаю. Францизу уже 7. Но это еще не всё – у Николаса родилась и дочь – Верджиния, моя сводная сестра и просто «маленькая принцесса». Причем читать это следует с саркастическими нотками. Мать с отчимом бегают вокруг неё и не наглядятся. Я не против. Жизель давно переехала к молодому мужу-двойке. Она состригла свои длинные черные волосы под каре и отрезала челку. И, кстати, очень похудела. Но, несмотря на нашу разницу в возрасте, если я надену парик, как её прическа, нас невозможно будет отличить. Я всё еще вспоминаю о Париже. Каждую ночь. Каждый час. Я не сплю из-за него ночами. У меня появился друг – Оливер. Оливер Ле’Кенвью – он француз. Наверное, именно поэтому, я общаюсь с ним. Оли неизлечимо болен. Мы познакомились с ним в возрасте 10 лет где-то, и уже тогда ему поставили страшный диагноз. Я не знаю, кто мы друг другу. Мы часто гуляем с ним. И я знаю, что он л ю б и т меня. Но что мне делать? С минуты на минуту он может умереть? Черт возьми, нет. Я ведь тоже невыносимо люблю его. У него рыжие волосы, все тело и лицо покрыто веснушками и сильный акцент на букве «р». Последнее время он не встает с инвалидной коляски. Я шью ему в своей мастерской шляпы. Он просто обожает их. Кстати, о мастерской. Около года назад я на свои деньги открыла мастерскую. Аренда, конечно, много стоит, но я рада тому, что у меня появилось место для уединения. Я шью дизайнерскую одежду или просто на заказ, от жителей штата. Да, я вроде бы обжилась в нем. Но Оливер – единственное, что помогает моему существованию. Он часто приезжает ко мне в мастерскую, где где-нибудь в кладовке, среди горы изрезанных тряпок, можно увидеть наши лежащие фигуры, держащиеся за руки. Он рассказывает мне сказку о старой женщине или черной даме, а я смеюсь, крепче сжимая его руку. Мысленно и постоянно прося, чтобы он никогда не уходил. Конечно, я знаю о существовании Отбора. Совсем недавно я закончила обучение в Иллейской школе, где наизусть выучила историю страны. Вообще учеба всегда давалась мне легко, и поэтому, смело могу похвалиться тем, что довольно образована. По телевизору объявили, что крон-принцу Иллеа – Кристоферу на днях исполнилось 19. Совершеннолетие по датам страны. Да, я видела его на экране, довольно часто. Но что взять? Он далекий «принц» из «далекой» страны. Тогда мать, наконец, по-настоящему обратила на меня внимание. Ну как обратила – она каждую нашу встречу с ней, будь то за ужином или просто в коридоре, твердила о том, чтобы я подала заявку. «Это лучшая жизнь для тебя, дорогая» - каждый раз я все чаще и чаще слышала эти слова из уст матери. Отчим, конечно, поддакивал ей, но как всегда оставался беспричастным. Кому нужен чужой ребенок? Да, собственно, кому [мне?] нужен чужой отец? Я наотрез отказывалась и просто сбегала из дома в слезах. Приходила в дом к Оливеру, где меня встречала его мама – Джила – всегда с улыбкой. Она знала, что Оливер неравнодушен ко мне. И я тоже любила эту женщину. Тепло любила. Комната Оливера – дворец книг. Дворец ненужных мелочей. Можно сказать хлама, на первый взгляд. Но сейчас я уже знаю, что каждая из этих вещей – что-то значимое. Я з н а ю каждую из этих вещей. На стене – наши общие фотографии. Наши улыбки или грустные ухмылки. Я прихожу к Оли домой и ложусь на к нему на колени, накрытые пледом. Он сидит на диване – неподвижно – слегка проводя кончиками пальцев по волосам. Мы часто молчим. Я тяжело соплю, пару раз пуская слезу, но, не показывая этого н и к о м у. Никто, черт возьми, никто не должен это знать. Однажды он просто не дает мне лечь к себе на колени. Смотрит на меня – как обычно серьёзно-игривым взглядом. Аккуратно берут в ладони лицо и крепко-крепко целует. Это наш первый поцелуй. Он быстро отстраняется, не давая мне приблизиться к его телу. По его телу пробегает мелкая дрожь, он вздыхает и вновь отстраняет меня, так рвавшуюся к нему навстречу. Наконец, его губы складываются в подобие улыбки, он хмыкает и хрипло произносит: - Фри, ты знаешь, к а к я люблю тебя. Я знаю, это навсегда. Но лишь для меня. Стой. Ты знаешь п о ч е м у. Всё было бы по-другому, если бы не я. Я болен, ты помнишь? Ты должна подать эту анкету! Послушай, нет, не отказывайся. Стой же! - я рвусь объяснить, а он лишь повышает голос. Я замолкаю, кипя от злости, - Я знаю, что ты будешь говорить. Что ты будешь со мной до конца. Но этот конец, да, дорогая, он близок. Ты н е п р е д с та в л я е ш ь как близок. Я не должен быть эгоистом. Я не хочу, чтобы ты видела, как я умираю. И если ты действительно любишь меня. То. То подашь заявку. А там, я точно, знаю, что такая красавица как ты, Фрида, попадет в список Избранных. Просто послушай. Ради меня. Я взрываюсь и колочу Оливера по груди, он даже не сопротивляется. Глаза наполняются слезами, я кричу, а он молчит. Молчит и сжимает меня в объятиях. Я прижимаюсь к его груди, пытаясь унять истерику. Он не может умереть. Только не он. Я бьюсь в невидимую стену. Я н и ч е г о не могу сделать. Я не х о ч у подавать эту чертову анкету! Оливер! Но я молчу. Он знает, что внутри меня. Он знает всю меня. Но тоже молчит. Мы сидим так очень долго. Наконец, я поднимаю глаза и лишь коротко киваю. Я сама подписала себе приговор. Или он подписал его себе. Если я попаду на Отбор, то не увижу, как он умрет. Не услышу его последние слова. Я просто встаю с дивана, хлопая Оливера по коленке, смотря куда-то сквозь материю, хватаю сумку и без слов ухожу домой. На следующий день плетусь в пункт подачи анкет. Конечно, мама не обошла этот пункт стороной. Заставила меня надеть самое лучшее и накраситься. Я шла как фотомодель, но с пропастью внутри. У души не осталось следа. Я не могла остановиться думать об Оли. О моей, казалось, первой и последней любви. Я вернулась домой раздавленная и просто продолжала лежать в комнате. Как тогда – во Франции. Когда умер отец. Слишком много смертей для моей короткой жизни. Проходит неделя. С того дня я так и не виделась с Оливером. Проходит это чертова неделя, и я слышу радостные возгласы из гостиной. Мама с братом и сестрой вбегают в комнату, прыгая на месте, сообщая о том, что я попала в число Избранных. За столько долгое время мать, наконец, поцеловала меня. И приласкала, можно сказать. А мне было все равно. Теперь я полностью поняла, что поставила себе приговор. Я позвонила Оливеру. Трубку взяла его мать, и уверенным тоном, сообщила, чтобы я больше не звонила её сыну. При этом, как бы ремаркой, сообщила мне о том, что рада тому, что я попала в Отбор. Не уверена. Не уверена, что кто-то кроме матери рад этому. На следующий день мне было велено собирать вещи. Как? Как я расстанусь во всем здесь? Уже один раз я расставалась с Парижем. И у меня вновь отрывают кусочек души. Август заболел прямо перед отъездом. Он никогда не сидел в клетке, но за время болезни мне пришлось это сделать. Врачи-ветеринары прописали ему нужные лекарства. Я знала, что если болеет мой питомец– значит, он чувствует, значит, так же болеет и душа. Я знала, и это пройдет лишь тогда, когда моя душа будет излечена. Мне страшно за Августа. Мне страшно за себя. Господи, ну что я буду делать? Меня провожают в самолет, где столпилась куча зевак или людей, пришедших поддержать меня. Многих я знаю, они улыбаются мне, ожидая радостную улыбку в ответ. Я лишь горько смеюсь, оглядывая глазами людей. В моих глазах – надежда – может быть, он… Люди со всех сторон хватают меня за руки, крича что-то или вывешивая плакаты. Меня подгоняют подняться по трапу. Мать рядом с отчимом плачет, махая мне рукой. Это выглядит так нелепо. Для меня. Сейчас. Я начинаю подниматься по высоким ступенькам, рядом с сопровождающим. И последний раз поворачиваю голову. И вижу его. Оливер. Он улыбается мне. В его глаза стоят слезы. Моё сердце рвется из груди. Мне хочется сбежать с этого трапа прямо к нему в объятья. А он – там. В 5 метрах от меня, такой родной, в инвалидной коляске. Просто улыбается. Я умоляюще смотрю на него: «Верни меня!» Он смотрит в упор, чуть насмехаясь, кашляет в платок, и губами произносит слова, которые врезаются мне в голову. Они будто бы вырезаются на обороте моего сердца, образуя кровавые подтеки: «Не сдавайся». Я не успеваю больше ничего сделать. Сопровождающий хватает меня за руку, и мы заходим в самолет. Меня усаживают на место. Всё плывет. Я сижу, не слыша голоса окружающих. Я лечу в Кент. И я Избранная. И мне н е н у ж н о это. Но я «не должна сдаваться».