Veille a Notre-Dame

Фрида. Чертов день. С самого утра я держу себя в руках, показывая полное хладнокровие и равнодушие. Я – снежная королева. Внутри меня – осколок льдинки. Он замораживает мою душу. Это хорошо. Пусть дальше. Дальше. Быстрее. Это невыносимо. Я не думаю-не думаю-не думаю о Оливере. Я стараюсь. Но в голову сами лезут неотвеченные вопросы: «Как он там?», «Ему плохо?», «У него случился очередной приступ?» или «Он сочинил новую песню и теперь играет на гитаре?», «Он вспоминает меня?». Мои мысли вихрем носятся в голове. Передо мной все кружится, и я сажусь на кровать. Радом замечаю еще не разобранный чемодан. Что я буду делать? Смогу ли я привыкнуть? Мысли о том, что он где-то там [у м и р а е т], а я здесь – шикую, просто давит на меня, как зажимающие стены. Или как гроб, где погребен заживо человек. Это человек – я. Я свободна, но я закована. В толстые, невидимые цепи. Я не знаю, что мне делать. Скоро беседы, но смогу ли я что-то чувствовать к Кристоферу, кроме скорой ненависти, пожалуй? Я не хочу думать об этом. Но думаю. Комната не вызывает у меня бурю эмоций. Она – обычная. Примерно такая же была у меня – в доме отчима. Август слегка чешется клювом о мою шею и слетает на низкий комод. Вообще он очень необщителен. Мы редко говорим с ним именно словами – нам хватает просто движений или мыслей. Сова чуть прикрывает глаза, издавая легкий успокаивающий звук из клюва. Поддерживает меня. Спасибо. Бросаю маленькую сумочку на кровать и тут же ложусь рядом. Без сил. Закрываю глаза. Я – равнодушна. Равнодушна. Душу слезы внутри себя. Мне нужно собраться, нужно ж и т ь здесь. В голове всплывают строчки из песни, которую сочинил специально для меня Оливер. Помню этот день – как сейчас. Я стучусь в дом к семье Ле’Кенвью, тем временем я разглядываю теплого оттенка дверь, где чуть выше неё прикреплена подкова. Знак благополучия в семье. Дверь открывает мать Оливера – светло-рыжая женщина, лет 40 – как сейчас помню, от неё вечно пахло корицей и ванилином. Как сейчас помню – приходишь к ним в дом, и тут же садишься за стол. Теплые женские руки подают на стол множество выпечки – печений, пирожков. Как же я любила эти моменты – они возвращали меня во Францию. Я бы и жила вечно там. Но… Приветствую мать – у Оливера больше никого нет, ни братьев, ни сестер, ни отца – попутно оглядывая уже привычный теплый интерьер, и направляюсь в комнату Оли. Замечаю его за разбором пластинок. Рядом стоит гитара. Это я подарила её Оливеру – на пятнадцатый день рождения. Кстати, самое главное, Оливер – пятерка. Но разве мне есть до этого дело? Он поднимает взгляд, привычно улыбаясь. Его глаза горят как тысячи огней, рыжие волосы растрепаны – ему бы не мешало подстричься. Сидит на полу в любимой рубашке, рядом – коляска, на диване – остатки завтрака. Из комнаты пахнет старыми книгами и кофе со сливками. Я тепло улыбаюсь, игриво постукивая пальцами по стенке, и вбегаю в комнату, присаживаясь рядом. - Привет, - пододвигаюсь ближе, нежно заправляя вылезшую рыжую прядь его волос, - Как твои дела? Я почти шепчу, не желая нарушать атмосферу, он отрывает глаза от разглядывания названий пластинок, и так же тихо отвечает: - Здравствуй, Фри. Как обычно, - он улыбается, чуть дотрагиваясь до моей руки, - Что ты делала сегодня? - Я сегодня весь день спала, - насмешливо щурю нос и смеюсь, - А потом. Потом вот пришла к тебе. Оливер смеется вместе со мной, отодвигая пластинки, облокачиваясь на край дивана, и жестом приглашая сесть рядом: - Я был просто уверен в этом. Выспалась, дорогая? Я сажусь рядом, ложась щекой на его плечо – от него пахнет какими-то травами – шалфеем или можжевельником. - Еще как, - мой голос пропадает в ткани рубашки, - А зачем тебе гитара? Он смеется моей «проницательности», теребя в пальцах мой локон. - Я написал песню. Для тебя. Я поднимаю голову, вглядываясь в небесного цвета глаза Оливера, и сжимаю его руку. - Спой мне. Он отстраняется, протягивая руку к гитаре, берет её в руки, чуть настраивая струны. Я смотрю за каждым его движением – вот он заправил за уши отросшие волосы, цвета закатного солнца, облизнул потрескавшиеся губы, мимолетно взглянул на меня и прочистил горло. Радостно улыбнулся мне, я улыбнулась в ответ, в предвкушении. Из-под его пальцев вышла тонкая мелодия, чуть ускорявшая темп со временем.

«Она не придет - её разорвали собаки Арматурой забили скинхеды Надломился предательский лёд Её руки, подготовлены не были к драке И она не желала победы Я теперь буду вместо неё Она, плавает в формалине Несовершенство линий Движется постепенно У меня её лицо её имя Свитер такой же синий Никто не заметил подмены Она не прейдет - руки были в змеиной норе Голова в осином гнезде А спина в муравьиной куче Буду я - я из более прочного теста Я достойна занять это место Я многое делаю лучше Она, плавает в формалине Двигаясь постепенно В мутном, белом тумане У меня, её лицо, её имя Никто не заметил подмены Ключи проверяю в кармане Я наверное что-то не то играю Я не знаю кто эти люди Улыбаюсь немного странно Заподозрят что я не она - другая Я не знаю что тогда будет Притворюсь больной или пьяной.»

Его голос то поднимался, как взорвавшийся вулкан, то потухал, как последний кусочек хвороста в костре. Он пел о смерти, казалось бы, но смысл был в другом. Он был м н о г о г р а н е н. О раздвоении личности, или о том, что он всегда будет рядом, но кем-то другим? Я лишь могла предполагать. Он закончил и чуть выдохнул. Я опустила голову вниз, но чувствовала, что он в упор смотрит на меня. Я знала, что не смогу выдавить из себя ни звука, и поэтому, всё так же, не поднимая глаз, пододвинулась к Оливеру и крепко обняла. Как только могла. Как только хватало сил. Как маленькие дети обнимают, чтобы показать н а с к о л ь к о они любят. Я стараюсь не плакать. И крепко зажмуриваю глаза, чтобы капли не падали на рубашку Оли. Я ощущаю прикосновения его тонких пальцев сквозь рубашку. Ощущаю его теплое дыхание на своей шее. Мы просто молчим. Как всегда. Наконец, он легко хватает меня за плечи, и я поднимаю взгляд, вновь глядя в его глаза. Они на мокром месте. Я не могу глядеть в эти глаза. Они молят. Молят. А я молчу. Молчу. Он вновь прижимает меня к себе. И я не отказываюсь. Черт возьми, я мучила его. И мучаю. Ненавижу себя. Ненавидела себя тогда, в Юконе и сейчас – во дворце. Лежу на кровати и вновь н и ч е г о не делаю. Вспоминаю, как после Оливер говорил, что эта песня о них. Не в прямом смысле. А в том, что я как – формалин. Я спасаю его, благодаря м н е он жив. Я задерживаю его смерть. Господи, господи, господи. Дай мне эти чертовы силы! С того момента моим вторым именем стал – Формалин. Еще очень много раз Оливер Ле’Кенвью писал мне песни. И я любила их. Так же горячо, как и его. А сейчас я так далеко. Т а к далеко от него. Август подлетает ко мне, присаживаясь около левой руки. Бережно складывает лапки, чтобы не оцарапать мою кожу на ладони, поднимает крылья и слегка закрывается ими, как бы отстраняя себя от бытия этого мира. Я завидую тебе, Август. Если бы я могла вот так просто скрыть всю себя по большим белым крылом. Закрыться от вечного безумства этого мира. Что он сейчас делает? Я уверена, что смотрит наши общие фотографии. А я даже не взяла с собой, хотя бы одну. Одну несчастную фотку. Ненавижу себя. Встаю с кровати. Нужно переодеться с дороги. Ну что, какое очередное «творение» я увижу за дверями шкафа? Открываю шкаф и понимаю, что вещи мне нравятся. На удивление. Меня трудно удивить в принципе. И хоть что-то хорошее на сегодняшний день. На ближайшие дни моей жизни. Хватаю первое попавшееся платье. Что за глупость? Что за запреты? В Юконе я всегда ходила в рубашках и джинсах. Как и Оли. Очень часто наши гардеробы совпадали, несмотря на это дикое разделение каст. А сейчас его опять н е т тут. Только сейчас понимаю, к а к без него пусто. Как будто бы в сердце не хватает чего-то. Как будто из меня вырвали сердце и разделили его на две части. И одну часть безжалостно раздавили, а оставшуюся засунули обратно, между ребер. В полнейшей тишине разбираю чемоданы, под тихое сопение Августа. В комнату врываются три юных леди – моих служанки. Я ненавязчиво извиняюсь, выпроваживая их. Да всё я сама сделаю! Не трогайте меня! Усаживаюсь на кровать, вновь подавляя выступившие слезы. Одна катится по щеке, и я быстро смахиваю её кончиками пальцев. Нет уж. Достаю из чемодана любимый блокнот и раскрываю его. Подарок Оли. Его ровный почерк, завитушки над буквой «й» и всегда разные заглавные буквы. Мы играли в какую-то игру с ним. Подношу блокнот к губам, а затем к носу – я хочу хоть немного уловить Оливера. Его частичку в бумаге. Зачем он отправил меня сюда? Зачем я согласилась ехать? Мне нужно было остаться там. С ним. Любить. Его. Вырываю один листок, бережно разглаживаю его и подхожу к письменному столу. Беру первую попавшуюся ручку. Перьевая. Ну зачем? Очередная «роскошная» деталь. Окунаю ручку в чернильницу и подношу к бумаге. Тут же капля падает на неё, оставляя кляксу. Черт. Ладно. «Любимый Оливер! Прошу только, прочитай это. Мне не хватает тебя. Ты не представляешь как. Прошу тебя не обращаться на эти странные пятна, я не умею писать чернилами и перьевой ручкой, ты и так это знаешь. О чем я? Ах да. Оли. Послушай. Я не знаю, зачем я послушала тебя и уехала. Ты был уверен, что я буду думать о ком-то другом кроме тебя? Ты не прав. Мне хочется блевать от этой роскоши. Я хочу слушать только твой голос. И ты знаешь это. Но ради тебя. Только р а д и тебя – я здесь. Ты рад этому? Я не уверена. Просто напиши мне ответное письмо. И я тут же уеду отсюда. Слышишь? Умоляю. Но если нет. Я останусь. Но помни – только ради тебя. Люблю тебя. Твоя Фрида». Подрисовываю множество завитушек и сердечек – всё, на что хватает моего воображения сейчас. Прочитай это. Прочитай это. Прочитай это. Складываю листочек, ища в полках стола конверт. Они даже разных цветов положили. Да уж. Беру светло-зеленый. Любимый цвет Оли. Надеюсь, ему понравится. Стараюсь писать аккуратным почерком, чтобы различили, кому предназначено письмо. Сам текст я писала коряво, но это не имело абсолютно никакого значения. Он знает мой почерк как свой. Кладу письмо и долго держу конверт в руке, зажимая его между ладоней. Может быть, я немного и странная. Но я стараюсь вложить в него свою любовь. Может быть, он почувствует это? Подхожу к двери, открываю её и с натянутой улыбкой протягиваю стражнику конверт, со словами: «Отправьте, пожалуйста. Это очень важно». Со стуком захлопываю дверь и вновь валюсь на кровать в слезах, полностью зарываясь в пуховое одеяло.