Se vere: Кровь на двоих

Домой я вернулась уже почти ночью. На этот раз я проверила оба этажа, подвал и чердак на наличие непрошеных гостей, заварила шесть кружек чая со снотворным, заперевшись на все замки и известные мне заклинания и с трудом преодолев искушение загородить входную дверь диваном, улеглась спать. Не спалось. Нарцисса была моей крестной. Забавный факт. Когда они с Люциусом поженились, мне было полтора года. О моем существовании Блэки не знали, а Малфои отнеслись философски — мало ли что мальчик натворил по молодости. Ну, ребенок и ребенок. От полукровки же, и вообще, похоже, сквиб. Девочка, так что на титул не претендует. Я даже смутно помнила презрительный, оценивающий взгляд дедушки Абраксаса. А вот Нарцисса отнеслась противоречиво. Будучи женщиной умной, скрытной, она сделала вид, что то, что было до нее, ее не касается. Но когда именно ее попросили быть моей крестной матерью (еще до свадьбы, мол, солнышко, выполнишь мою маленькую невинную просьбу?) — показала себя истинной гарпией. Но жених ее уломал. Так законная жена Люциуса Малфоя стала крестной матерью его незаконнорожденного ребенка. Затем в наших отношениях с Малфоями был большой провал. Шла война, мы постоянно переезжали, мама с кем-то переписывалась — это я все помню плохо, смутно, нечетко. Через несколько лет, после того как Темный Лорд был повержен, мне пришло письмо из Хогвартса. И понеслось… Я поступила на Слизерин. Сомнительная репутация факультета меня не смутила — о таких, как Малфои, там были наилучшего мнения, но о своей принадлежности к этому семейству я благоразумно молчала. На 11-летие мне из Малфой-мэнора пришел подарок — шкатулка для волшебной палочки, принесенной красивой черной совой, которую я тоже оставила себе. Так крестная впервые дала о себе знать. Она готова была мириться с моим существованием, лишь бы ни одна живая душа не узнала, какое отношение я имею к ее мужу. Малфои тогда изо всех сил поддерживали репутацию благополучного семейства, растили сына, и маленькое рыжее недоразумение в моем лице им было ни к чему. Первые три года прошли спокойно. Училась я сносно, хотя на некоторые предметы мне было откровенно начхать. Пережила первое разочарование в любви — Чарли Уизли, признав во мне неплохого мага и интересную собеседницу, не смог мириться с тем, что его подружка проводит вечера в компании, которая далеко не лестно отзывалась о его семье. В конце концов общение просто сошло на нет. А потом как будто кто-то убрал шоры у меня с глаз — я по-иному взглянула на нашего молодого декана, преподавателя зельеварения. И пропала… Тогда еще никто из ныне живущих и пишущих не догадывался, какую зияющую рану носит в груди этот неординарный человек, всегда одетый в безукоризненное черное. Но меня в какой-то момент словно молнией поразило — я поняла, что этот угрюмый, замкнутый молодой мужчина с римскими чертами лица на самом деле глубоко несчастен. Как он морщился, словно от зубной боли, всякий раз, когда видел беззаботно щебечущие юные парочки во дворе замка. Типичный пример того, как кто-то, кто не желает, чтобы была видна его боль, старается причинить боль другим, думая, что заглушит собственную, найдет в унижении ближнего какое-то злое удовлетворение. Мне казалось странным, что этого никто не замечает. Кроме меня. Ребятам было интересно совершенно другое. Нас, слизеринцев, он любил и опекал. Мне самой прощалось довольно многое. Трюки с трансфигурацией в коридорах, охота за миссис Норрис с бомбами-вонючками, даже одна прогулка в Запретный лес (только на опушку, только глазиком посмотреть!), чуть не кончившаяся больничным крылом… Тогда он буквально за шкирку вытащил меня оттуда, и в этот момент я совершенно отчетливо поняла — приплыли. К концу четвертого курса я уже более-менее расставила приоритеты. Уподобляться влюбленным школьницам, пишущим записки своему кумиру и слагающим слезливые стишки, я не стала — не того засола. В конце концов, в моих жилах течет кровь Малфоев, я учусь на Слизерине, а этого достаточно, чтобы найти более разумный выход из ситуации. Я решила, что стану мракоборцем. После того случая в лесу мне окончательно захотелось научиться разделывать под орех все, что посмеет поднять на меня руку (лапу, ласту, крыло, копыто). Об этом своем решении я и сообщила профессору. Впервые я видела на его лице неподдельное удивление. Даже восхищение. Картинка на всю жизнь запечатлелась у меня в памяти и согревала душу в самые безнадежные моменты. Подумав о чем-то своем, он согласился мне помочь. Но с того же самого момента я начала чувствовать странную, навязчивую опеку Люциуса Малфоя. Меня как бы случайно сталкивали с нужными людьми, присылали книги, короткие письма. Реакция Нарциссы осталась для меня тайной за семью печатями — я лишь поняла, что меня постепенно берут под патронат. Только теперь, спустя много лет, я понимала, чем это было вызвано. Люциус тогда оставил попытки подкупить волшебников, состоящих в мракоборческом отделе, а ему там нужны были свои люди. И, надо полагать, он был на седьмом небе от счастья, когда понял, что можно будет запустить к мракоборцам в качестве глаз и ушей собственного бастарда. Однако ему почему-то совершенно не пришло в голову, что я могу не захотеть работать на Малфоев. Когда я была уже в выпускном классе, в школу пришел золотой курс — Гарри Поттер, наш незабвенный герой, Рон Уизли, самый младший брат Чарли (с рыжекудрым семейством я сохранила неплохие отношения, никто из тех слизеринцев, которые меня не устраивали, так и не понимали, почему именно их Фред с Джорждем выбирают в качестве объекта для своих экспериментов; Перси я тоже терпела до тех пор, пока он не устроился в Министерство), и Грейнджер, это каштановое чудо с государственной бибилиотекой в голове. И, конечно, мой младший братишка. Драко. Не знаю, когда именно его посвятили в сию тайну, но в первые же недели мелкая белобрысая сущность мне порядком поднадоела. Когда филин приносил ему всякие сладости от Нарциссы, он не распаковывал их, если не убеждался, что это вижу я. Этот засранец обожал подчеркивать, что он, в отличие от меня, — законный ребенок. И то, что мы учимся на одном факультете, его совершенно не останавливало. А Люциус всеми силами выгораживал мне место под солнцем, то есть в Министерстве. Единственное, пожалуй, за что я ему действительно благодарна, так это за то, что в мой испытательный контрольный экзамен не включили боггарта. Иначе настал бы конец всей конспирации и всем мечтам. А пока я с блеском сдавала испытания и лицемерно ухмылялась, стоило мне подумать, как я буду водить за нос благородное семейство. С уходом из Хогвартса я лишилась возможности ежедневно видеть Снейпа. В день выпускного обеда я чуть было не выдала себя с головой. Тогда я сбежала с торжественного застолья, расстроившись, что Кубок достался Гриффиндору, хотя все предыдущие годы я неизменно приносила своему факультету неплохие баллы. Хотя мы с Ариадной, в отличие от многих своих собратьев, понимали, что Дамблдор поступает так, как ему кажется наиболее правильным, последняя премия — Невиллу Долгопупсу - и восторженные крики Перси меня добили: было до смерти обидно, что испортился мой выпускной обед. Два часа я сидела в кабинете зельеварения и просто плакала — как последняя магла на выпускном, оттого что больше не вернусь сюда, не увижу нашего декана, не почувствую холодный, лаймовый запах родной гостиной… В таком состоянии меня и застал Снейп. Мы долго разговаривали. Тогда мы оба чуть не проговорились друг другу — он ляпнул, что как-то совершил ошибку, которая стоила жизни человеку, который был ему очень дорог, а я — что мне будет его ужасно не хватать. С того дня я уяснила для себя: он никогда не будет моим. Скорее всего, этим человеком была его любимая женщина. А с мертвыми не соперничают. Я уехала из Хогвартса, увозя с собой диплом с отличием и рекомендации на поступление в мракоборческий отдел и теплое, ставшее неотъемлемой частью меня фоновое чувство, которое запечатала где-то в сердце и не выпускала. А потом начался тихий ад. *** — Малфоевская подстилка! Да, именно так. Подстилка. Малфоевская. И ни словом меньше. Почти с первых дней. Я понятия не имела, как именно в мракоборческую среду просочилась информация о том, что Люциус Малфой договаривался с руководством о предоставлении мне более-менее престижного места по завершении учебы, спецкурсов и испытательного срока, но отнеслись ко мне довольно прохладно. Даже Ариадна Мэлвин, моя лучшая школьная подруга, к тому времени прекратила со мной всяческое общение. Из этого можно было бы развить драму, если бы не здоровье мамы, о котором в то время я переживала больше, чем о взаимоотношениях с надменными чистокровными сверстниками. Фи, мон ами, вся их мышиная возня начиналась с покупки новой пудры и заканчивалась массовым ограблением библиотеки перед экзаменами. Впрочем, в последних я, как правило, была заводилой. Только в купе Хогвартс-экспресса, когда нас уже увозили в Лондон, я узнала, что Карл Стентон, который предназначался в женихи Ариадне, оказывается, пытался приударить за мной последние два года (и как я могла не замечать? наверно, потому, что эти два года пропадала в кабинете зельеварения), а я, оказывается, двуличная тварь — соблазнила Люциуса Малфоя, чтобы пробиться на работу в Министерство. Собственное коварство оказалось для меня новостью, но, вопреки ожиданиям, — скорее приятным комплиментом. Раз мои однокашники считали меня способной на такое лицедейство, не будем их разочаровывать. Я всегда мечтала о театре. Настоящем, с суетой, тяжелыми портьерами и бурными овациями. Но, раз уж я туда не попала, играть пьесу мне пришлось вживую… Кингсли был первым, кому я все рассказала, когда меня наконец-то приняли на работу. Больше мне бежать было не к кому, а он в свое время учился на одном курсе с моей мамой. С первого дня в мракоборческом отделе я стала своего рода двойным агентом. Соплячка, едва закончившая контрольные тесты и только-только сходившая в первый рейд. Позже, уже после того, как война была окончена, я не раз возвращалась к этому повороту и убеждала себя, что все правильно, что Северусу тоже пришлось лицедейничать, а мне было столько же, сколько ему ТОГДА…